Валерий Лукин

Говорить

Моей любимой жене посвящаю эту книгу

Шизофрения

Вместо эпиграфа

Держим палец на спуске
держим ствол у виска
в этой новой закуске
слышен привкус песка

Первые симптомы

В пустотелых и злых небесах
в ожидании Нового Света
в непорочных
песочных часах
в напряжении стылого лета

в пирамидах богов
в цитаделях
в паранойе последних костров
в тупиках
в позабытых неделях
в кошельке или в звоне оков
где ж ты
тварь
под каким скрылась ликом
для кого уготована вновь
эта мука со странным и диким
с непонятным названьем
любовь

Шизофрения номер раз

С любовью по капле
в стремлении вниз
из Вены на Капри
из лета в каприз
с пустыми глазами
по курсу зюйд-вест
в одной руке пламя
в другой руке крест
в одной душе право
в другой душе свет
достойные нравы
удобный ответ
ни звука ни страха
да будем легки
лишь пятнышко праха
пониже щеки
лишь сонная плесень
да темная гарь

по тем, кто не весел
звони, пономарь

Собачатина

я гончий пес
я чувствую твой страх
в движении зрачка неуловимом
в нетвердых пальцах
в ласковых словах
о чем-то дальнем
нежном и любимом

я гончий пес
я чую теплый след
твой терпкий запах злит меня
до рвоты
я точно знаю
в это робком нет
залог успеха нынешней охоты

ну все
прыжок

и зубы воздух рвут

казалось мир от рева содрогнулся
ты далеко
а я остался тут
все кончено
акела промахнулся

.    .    .    .

Я пес домашний,
старый и хромой,
изжогою измученный и жаждой.
На поводке ведет меня домой
из-под клыков ушедшая однажды.

Шизофрения номер два

Антрополог
отдал свое тело на слом
Антропологу страшно уснуть
каждой ночью
приходит оранжевый гном
и ногой наступает на грудь
каждый сон ощущение новой беды
каждый день ощущение дна

Волки рыщут кругом
и он видел следы
из окна

Антрополог
ходил к реставраторам снов
он читал им свои дневники
и они изучали основы основ
и играли в четыре руки
Но когда оставался лишь шаг до воды
и звезда становилась видна

Он вдруг вспомнил случайно
что видел следы
из окна

Полуночное

Мы пили
такие растворы
мы знали такие пути
мы видели синие
горы
и чтили секрет Десяти
но молот достиг
наковальни
а снег состоит из воды
мы спрятались
в мягкие спальни
и пыль заметает следы
дождливой седой паутиной
прочерчены дыры окон
а ты еще занят рутиной
не веря что это закон
надеясь что
завтра пробьется
сквозь тонкий твердеющий лед
и кто-то вдали улыбнется
и твой телефон
наберет

но тщетно
одни разговоры
их незачем больше вести
мы пили такие растворы
мы знали
такие пути

Шизофрения номер три

Тех, кто не выжил в пустоте,
в сонливом сумраке озноба,
как пыль на бережном холсте
томит изменчивая злоба.

А ты, лихой апологет
простых и буйных упражнений,
уже второй десяток лет
паришь в пучине напряжений.

Неуязвимый для тоски,
ты даже сны смутил и сузил,
но чьи-то линии руки
вплелись в твой гордиевый узел.

И надо ль снова говорить
о неизбежности итога,
когда оранжевая нить
мелькает в строчках некролога:

"Вспылил и канул, лишь дымок
из-под копыт его клубится,
да баб измученные лица
глядят угрюмо на восток..."

Рыболовецкое дело

можно смеяться (негромко)
можно говорить о снах
можно бороться с тенями
можно спать на плече
можно двигаться в такт
можно стремиться в пустоту
можно забывать о старых победах
можно заглядывать в ночь
можно брать воду руками
главное не спугнуть
пока они еще здесь
будем предельно внимательны
и деликатны
кому-то должно повезти

Шизофрения номер пять

Когда встанет солнце,
мы будем уже далеко,
и тщетной погоней ты только измучишь коня.
Мы станем свободны, нам будет тепло и легко.
И где-то средь луга
она поцелует меня.

Она скажет:
- Знаешь, а я все не верила в сны,
боялась проснуться и рядом тебя не застать.
Боялась, что это
лишь чары холодной луны,
и только во сне мы с тобою
умеем летать.

А позже,
когда разгорится багровым заря,
ты выйдешь из леса с толпою безжалостных слуг
ослабят поводья и спустят собак егеря
и сон о любви
оборвет твой испытанный лук

No comment

Деструктивные тенденции
пубертатного социума
в патогенных сентенциях
дистонического мировоззрения
не могут не повлечь за собой
органический декадансный процесс
квази-антропоморфных индивидов.
Однако резистивные потенции
автономных информаториев
противодействуют
спонтанной аморфной релаксации
с феноменальной коммуникативностью
что приводит к диверсификации
слабо параноидальных импульсов
категорийных системных юнитов.
Другими словами ...

Кризис жанра

Мир это шлюз
и мы течем на Запад
в почти нерастворимой тишине
в смешных делах
порой вдыхая запах
своей мечты
забытой на окне
ее упрек еще не откупорен
но всем уже поставлено на вид
и кто-то спит
и кто-то недоволен
и сладкий запах в воздухе висит
как модный франт
в малиновом жилете
как водолаз в ботинках из свинца
как чей-то стон
как порно в Интернете
как мантра
как билет на два лица
как сон в метро
как ожиданье в залах
как шрамы
как скрипичная струна
уж сколько лет нас не тревожит запах
своей мечты протухшей у окна

Шизофрения номер восемь

      (в ритме танго)

В стремлении к любви
в движении к постели
с улыбкой на устах и мрамором в груди
с больною головой и родинкой на теле
мой милый часовой
приди
приди
приди

пусть где-то в глубине немого подсознанья
есть знания о том что можно и нельзя
к земле где нет ни сна
ни звука
ни названья
влечет тебя со мной упрямая стезя

и можно не звонить
включать автоответчик
не подходить к дверям скрываясь в темноту
невидимый и злой небесный арбалетчик
серебряной стрелой
уже подвел черту

Акупунктура

тупая беззубая злоба
в полуночном мареве снов
лохмотья больного озноба
при звуках знакомых шагов
бутылочный страх настроенья
уменье казаться седым
общение
полугоренье
горчащий березовый дым
обиженный шепот газеты
в распятых на солнце ларьках
проекты
прожекты
монеты
стаканы в потертых руках
вся это иллюзия быта
как жила на белом виске
открыта
распита
разбита
закопана в мокром песке

Ремиссия

В делах ли тяжких
в праздничном кругу
во сне
в дороге
в сумерках
в работе
в мечтах о прошлом
в бане
на бегу
в такси
в метро
в трамвае
в самолете
в полночных играх
в праведных делах
в невидимом движении эфира
в реакторах
в букетах на столах
в поэзии фруктового кефира
в стремленьи к смерти
в ласковых руках
в манящих мантрах старого буддиста
в словах о главном
в реках
впопыхах
в полемике
в суставах пианиста
в дорожных чеках
в крашеных авто
в стараниях неженского начала

я постоянно чувствую
не то

не то что ты мне раньше
обещала

Энтропия

дневные движения строгих персон
не знающих слова
пока
прозрачные лица
загадочный сон
пустая как ветер строка
пугающе близкий ночной постовой
задумчивый солнечный лев
прохожий с немытой три дня головой
умения опытных дев
бумаги
старание выйти сухим
желание выпить воды
столетние споры
синеющий дым
ведущие в лето следы
наветы
ответы
забытый прибой
зола
удобрения
тлен
смешные попытки остаться собой
в потоке сплошных перемен

Молчание

ты вышла из дома
я двери тихонько закрыл
и сел у окна в ожиданье знакомого звука
вот скоро уж полночь
не слышно ни скрипа ни стука
ни шороха ветра
ни шелеста бережных крыл

последние птицы
уехали в дальние страны
вернутся ли к лету
попробуй теперь отгадать
такая стоит тишина что хоть
бей в барабаны
хоть волком реви
но ее полотна не порвать

* * *

выходя из дома
сощурившись
бросая взгляд на восток
измеряя шагами проем
бормоча мантры
перебирая в мыслях вчерашний день
читая забытый журнал
звеня ключами
узнавая давних друзей
смеясь на ходу
я такой же как раньше
только без тебя
я совершенно другой
нирвана

Броуновское движение

миазмы
мезальянсы
метастазы
пожарный быт
сезонный адюльтер
апостолы со струпьями проказы
красавицы с отсутствием манер
пророки поглупевшие от свиста
метрессы чуть живые от тоски
гризетки
педерасты
маньеристы
герои потерявшие портки
бананово-этиловые будни
коньячно-димедроловые сны
защитники
поверенные
судьи
присяжные
священные слоны
тотемные орлы
единороги
поэты ожидающие муз
эпиграфы
развенчанные боги
гостиница с балконом
мокрый шлюз
пустой карман
заштопанная совесть
эстетика с потеками вина
зачем мне эта муторная повесть
зачем мне этот мусор
на хрена

* * *

полуночные беседы
молчаливые дни
все эти past indefinite
плавно переходящие в present continuos
муравьи спускающиеся в метро
неся на себе двадцатикратный груз грехов
досрочно освобожденная удача
кухня
рыжие символы немытой посуды
отсутствие горячей воды и жизненных целей
долгие уговоры
заброшенные долги
плесневелый хлеб в холодильнике
снег
коллекция скучных анекдотов и сны наяву
ближневосточное урегулирование
солнечные ожоги
освоение целинных земель
мосты
сладкая пороховая гарь
сила и слава
жгучие уколы аминазина
есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл
тебе решать
милая моя

Москва 1995

Сны

Эпиграф

засни сегодня тихо
без причуд
не думая о каверзных причинах
жить в пустоте такой же тяжкий труд
как думать о беспомощных мужчинах
как быть собой в надежде уцелеть
как ждать свою любимую у двери
как видеть смерть
свою родную смерть
глядеть в глаза
и все-таки
не верить

* * *

Ты говоришь, не думать о былом,
не верить в ожидание исхода,
не чувствовать, почти не слышать гром,
не помнить про чужое время года,
не видеть снов, не грезить наяву,
а как же знать тогда, что я живу?

Dragon's dreams

спи
перламутровый дракон
капризный мученик бекара
моя судьба лишь только сон
и в этом истинная кара

спи
повелитель пустоты
мир
это лишь твои мечты

* * *

за шепотом вкрадчивых зданий
за шелестом каменных роз
среди пожелтелых изданий
скучает твой старый вопрос

похожий на рваные струны
на ржавый швартовочный трос
сквозь тонкие эльфовы руны
чернеет твой дерзкий вопрос

а мы по-военному рьяны
смелы
аж по коже мороз
пока нас от вереска пьяных
не сгубит твой чертов вопрос

Шереметьево-2

до свиданья мой несметный
неприметный
местный рай
где любовью безответной
загорается сарай
где на стенах туалета
пишет Лермонтов стихи
а беспутная Одетта
почернела от тоски
где по пыльным коридорам
бродят призраки отца
где свыкаются с позором
ради красного словца
где не гоблины и орки
а таксисты и братва
и в малиновые шторки
превращаются слова
где тоску не пьют
а цедят
в кокаиновом чаду
и ученые медведи
собирают лебеду
где студенты-абстиненты
марки лижут и поют
а рекламные агенты
суетятся и снуют
где развешаны портянки
геральдических гербов
и торчат седые танки
над могилами рабов

до свиданья мой недужный
мой унылый тухлый край
неумелый и ненужный

до свидания

прощай

* * *

забыв свою небрежную печаль
презрев твои ненужные советы
моя любовь
я отправляюсь вдаль
навстречу гуттаперчевому лету
в объятья абсолютной пустоты
без разума
без запаха и цвета
в похожее на старые мечты
чужое
гуттаперчевое лето

вернусь ли снова

старые слова
похожие на желтые газеты
прощай родная
ты была права
меня уже давно
с тобою
нету

Песня о Родине

В сонном мареве дальнего края,
в тонком крошеве злого песка,
в томном воздухе влажного мая
притаилась тупая тоска:

сделай шаг - и под сердце вопьется
на пустынном чужом берегу.

Этот стон у них песней зовется.

Только я уже петь не могу.

* * *

мне снился сон
что ты была со мной
мне снилась боль забытого полета
и как смешные крылья
за спиной
дрожали над металлом пулемета

мне снилось
будто в серой суете
за злобными каминными часами
скрывался хитрый карлик
в темноте
с немытыми седыми волосами

и легкий ветер где-то вдалеке
за дымкою немого силикона
исследовал реакцию Перке
на трубке
проводного телефона...

а ты
еще не в силах говорить
среди насмешек пыльного квартала
искала ту невидимую нить
которая
когда-то нас
связала

* * *

всегда на страже призрачных границ
наш черный рыцарь
наш гроза драконов
не портит очарованных девиц
не прыгает с испачканных балконов
ему другие дороги дела
ему иное в жизни начертали
его удел
остывшие тела
и горькие на вкус элементали
его стезя опасна и трудна
его судьба лукава и румяна
кто как не он
допьет ее до дна
заблеванного грязного стакана

Прощание

я проснусь
тебя нет рядом
закричу ты не услышишь
коль уйду
ты даже взглядом
не проводишь
не напишешь
не возьмешь меня за плечи
не прижмешься головою
не зажжешь к субботе свечи

ну так что же
черт с тобою

хватит грызть в беззубой злости
книжки бледного поэта

у тебя сегодня гости

у меня сегодня лето

Москва 1996

Когда взойдет солнце

* * *

Свой срок всему на свете дан,
Идут года, бегут минуты.
А наш отчаянный роман
Лишь предисловие к чему-то.

Да, мы творим его вдвоем,
Спешим и строчки пропускаем.
Еще листок перевернем,
Еще страницу пролистаем.

И задыхаются слова
В горячем страхе ожиданья.
Что там, последняя глава
Или колонка "Примечанья"?

Но подымается рассвет,
И нет надежнее залога,
Что наша радость не умрет
В холодных строчках эпилога.

.    .    .    .    

Свой срок всему на свете дан,
Идут года, бегут минуты.
Я верю в то, что наш роман
Лишь предисловие к чему-то.

* * *

Горький мед облетевших цветов,
Горький ветер полынного мая,
Горький дым от сожженных мостов
У себя за спиной оставляю.
И несу этот бережный прах
В осторожных и нежных ладонях,
Чтоб рассыпать его впопыхах
В ошалелых плацкартных вагонах.
Но, гитарную блажь теребя,
Пыль дорожную в струны вплетаю,
И пою,
        как вино, пригубя
Горький ветер полынного мая.

* * *

Я читаю
наивные письма света
на желтой бумаге дней
где написано
как хорошо быть солнцем
чью голову радуют
странные мысли
дарить тепло тем кто остался
в тени
Где написано что
ветер не дует
если не гнутся деревья
лишь руки мягкие
теплые листья
качаются легким движением ласки
осторожно касаясь стволов
Поэтому
я подставляю лицо
прохладным тугим словам
несущим свежесть
горячему телу
Я знаю нежность
огромное море
в котором мы тонем
светло и тихо
я пью эту воду
приникнув
губами
Неслышное лето
длиною в четыре дня.

Ворожея

Чары юной ворожеи
Бессердечно хороши.
Нет лица ее белее
И коварнее души.

Там, где озеро темнеет,
Речка узкая бежит,
Вечерами ворожея
Над водою ворожит.

Вызывает духа злого,
Шепчет тайные слова,
Чтоб у молодца лихого
Закружилась голова,

Околдует ненароком,
Словно малое дитя,
Наиграется жестоко
И погубит не шутя.

Но моей сердечной мукой
Не потешится она.
Я волшебную науку
Изучил у колдуна.

Всеми тайнами владею,
Всем стихиям ворожу,
За недобрую затею
Ворожею накажу.

Очарую, одолею,
Сердце девичье сгублю,
Ворожее, ворожее
Стать моею повелю.

Прелюдия и фуга

Если бы я был деревом,
Веточки свои б вытянул
В сторону поля чистого,
Ветра да солнца красного.
Если бы я был веткою,
Бросил бы лист задумчивый.
Пусть он летит по воздуху
В озеро во студеное.
Если бы я был озером,
Вытек бы речкой юркою
Мимо болотца старого
В море седое, пенное.
Чтобы волною радостной
Биться в утесы гордые
И, обернувшись радугой,
В небо вернуться ясное.
Если бы я был радугой,
То улыбнулся б дереву,
Озеру с быстрой реченькой
Морю да ветру буйному.

.    .    .    .    .

Но я всего лишь
        кабинетный рояль,
Но я всего лишь
        револьверная сталь,
Сухое правило
        и содранный лак,
Гранитный замок
        и базальтовый флаг,
Худая, нервная
        больная струна,
Настольный памятник
        журнального сна.
Я остываю,
        как любовь
                на снегу
И только деревом
        уже
                не могу.

Белая осень

Но если ты не вызываешь дождь,
То почему мокры мои ладони,
И почему ты входишь так неслышно,
Как будто бы и не было тебя?
И ласковыми тонкими руками
Берешь меня за плечи осторожно,
И смотришь, как невидимые струны
Вибрируют на пожелтевших лужах...

.    .    .    .    .

Я знаю, что сегодня ты грустна,
А эта надоевшая погода,
Она, конечно, очень виновата,
Что у окна ты сердишься на тучи.
Но отойдешь, и снова в доме радость,
И снова в нем теплее и просторней.
А этот дождь, такой непостоянный,
Увидишь, завтра кончится к утру.

.    .    .    .    .

Прошу тебя - не говори о снах,
Развяжется и это непременно...

.    .    .    .    .

Опять луна, опять на лицах блики,
А мы с луной, как прежде, далеки,
На расстояньи поднятого взгляда…

Надежда

Моей звезде не суждено
Тепла, как нам,
простым и смертным...
          Борис ГРЕБЕНЩИКОВ

Она обрастала рубцами
как кости воскресшего мясом
и желтым узлом сухожилий
ее оплетала разлука
и дряблая кожа желаний
покрыла багровые вены
в которых горючие слезы
темнели от горького горя
осенней густой паутиной
впилась в ее тело надежда
а иглы угрюмой заботы
навек ее сделали зрячей
и стала она человеком
смешным и несчастным уродцем
да будет ей жизнь искупленьем
за жуткое это рожденье

Молитва

Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность... У абажура дремлите, читайте - пусть воет вьюга, - ждите, пока к вам придут.
               Михаил БУЛГАКОВ

Я дом, в котором выбили стекло.
На чердаке еще ночуют птицы,
Но временем и снегом замело
Скрипучие, как память, половицы.

В парадном ветер трется о гранит,
И плачет эхо жалобно и звонко.
Под эти звуки нервно полуспит
Забытая хозяином болонка.

На лестнице, ведущей в никуда,
Осколки грез и плесенная сырость.
В прорехе крыши старая звезда -
Она одна еще не износилась.

А кто был с ней, устали, и увы,
Перед собой ни в чем не виноваты,
И на безумных улицах Москвы
Они навряд ли встретятся когда-то.

Суди их Бог на десять тысяч лет
За сон и пепел, совесть и цензуру,
Но умоляю, пусть не гасят свет
И не срывают с лампы абажура.

Предчувствие

Теперь твой час настал. - Молись!
          Александр Блок

Я увяз в паутине вчерашнего дня
Я забылся оранжевым сном
И усталые призраки давят меня
Как цветной металлический лом

А движение речи похоже на плен
А дыхание ночи - на тлен
И любовь вытекает из брошенных стен
Как тепло из распоротых вен

Ожидание стекол, уныние лиц
И насмешливо-грязная медь...
Постижение мира не знает границ
Ведь "постигнуть" равно "умереть".

Возвращение

Это было в конце третьего дня...
          Лев Толстой, «Смерть Ивана Ильича»

День третий. Из полночного развала,
из хаоса, из полубытия,
из звуков сумасшедшего хорала,
из груды пожелтевшего тряпья,
из пены, из раздавленного лета,
из музыки, повисшей у виска,
из черного кристалла пистолета,
из шепота, из белого песка,
из омута с базальтовыми псами,
из дерева, из крови на губах,
из черепа с чужими волосами,
из до-минорной раны (И. С. Бах),
из морока, из пламени неона,
из тени ветра, из дурного сна,
из бронзового истового звона
она вошла. И села у окна.

* * *

Звонок рушит все мои планы
ты говоришь
                алло
я не приеду
Ты слышишь?
Я слышу
            я слышу!
Мне хочется бросить трубку
                                    разбить ее
превратить в пластмассовый лом
Я говорю
                сдержанно
                            как хочешь
                                        как хочешь.
Алло…

* * *

За утром день. За днем унылый сон
убогое и мрачное виденье
я легок. Я почти что невесом
не на подъем
на долгое паденье.
На горькую унылую судьбу
на гадкую комедию распада
на злую ложь, угодную рабу
и роскошь похоронного парада.
Моя орбита свернута в спираль
усилиями наглого эстета.
В руке игла
под кожей эспераль
в душе бардак -
ни голоса, ни света.
Зарытый в лед, закованный в броню
кларнет, забытый в бархате футляра
я падаю
как бабочка к огню
в тугую сеть голодного кошмара.
Завеса сна пуста как флердоранж
никчемны бесконечные приколы
я ною
и почти впадаю в раж
и ночь тяну
как банку кока-колы.

.    .    .    .    .

Мой эго
мой лирический герой
затерянный в изломах подсознанья
хоть ты забудься вечною игрой
с тупым
и озверелым мирозданьем.
Мой милый гений
бейся с пустотой
в болотном быте
в кухонном угаре
заблеванный безумною мечтой
потерянный в несданной стеклотаре
бессмысленный как музыка в бистро
никчемный
как бездомная собака
забытый в переполненном метро
растерзанный шипами зодиака
но
нежности еще не утопив
в бездонной луже будничной отравы
не сбившийся на лающий мотив
борьбы за мыловаренное право
но
помнящий иные падежи
в извилистом и сочном лексиконе
Любовь
            укрой
                        от ржавчины и лжи
как Бога
позолотой
на иконе.

Девушка Ночь

Усталое эхо уснуть между крышами хочет,
Но будит его дождевая живая вода.
В глазах у идущей по городу девушки Ночи
Уже загорелась моя золотая звезда.

Прозрачный туман ее тонкие нежные руки
От холода прячет и шлейфом спадает к ногам,
Влюбленные улицы просто шалеют от муки,
Внимая ее беззаботным и легким шагам,

Она пробежит по пустынным глухим переулкам
От цепкого взгляда старухи Луны ускользнув,
И, быстро поднявшись по лестнице, пыльной и гулкой,
Влетит ко мне в комнату, радостно дверь распахнув.

И я погашу разомлевшие жаркие свечи,
Поймаю глазами свою золотую звезду,
И девушка Ночь мне положит ладони на плечи,
И в ласку ее я, как в темную ночь, упаду.

А ветер жестокий деревья ревниво замучит,
Сорвет с их протянутых пальцев сырую листву,
И только под утро уставшие белые тучи
Его спеленают и тихо положат в траву.

И он будет спать до похмельного злого рассвета,
Проснется, и снова ему будет горько невмочь.
Но в пьяном бреду на исходе безумного лета
Он сложит стихи про чудесную девушку Ночь.

Медитация

Промышляя любовью к труду
увлекаясь борьбой с пустяками
я топчусь под чужую дуду
и потешно стучу каблуками
Но в моей деловой пустоте
за окном
занавешенным хлебом
отражается грань на холсте
под густым опрокинутым небом

Там гавот безупречен и чист
а гаврош не похож на бандита
и зовет за собой машинист
в дом где спит за портьерой
Лолита
А проснется и хлынет вода
в недоступной британцу манере
и останутся пятна стыда
на измятой от страсти портьере
Неприличное слово
Душа
будет вырвано рамкой прицела
и она улетит не дыша
не задев раскаленного тела

.    .    .    .    .

А когда поутихнет пальба
и ладони просохнут от крови
холодея застынет судьба
сочетаньем Любви и Любови

Крысы

Умение мерить рублем очевидные
вещи даровано свыше неслышным движением сфер
А крысы съедают в постелях хорошеньких женщин
и прячут остатки белья в нежилой секретер

Желание верить в библейскую суть Арарата
написано красным на совести первых рядов
Но крысам плевать, им зеленая горка шпината
гораздо желаннее яблок змеиных садов

Стремление видеть поверх облаков и династий
в крови у немногих усталых и бледных людей
А крысам смешно. Их спокойное сытое счастье
накручено прядью волос на трубу бигудей

Неверие в бога не может служить оправданьем
всем тем преступленьям, в которых виновен их бог
ведь крыс заливали в фундамент под рухнувшим зданьем
которое строил блефующий в покер игрок

Вопрос

Что оборвалось в памяти нашей,
Что изменилось в правилах жизни?
Чествуем горе праздничным маршем,
Радость хороним траурной тризной.

Кто эти стылые тени на троне?
Как эти боги закрытых позиций
Гордые души сгибая в поклоне,
Звезды вплетают в блеск амуниций?

Кто эти дети мрачных привычек,
Лица из камня, лбы из резины?
Кто, десантируясь из электричек,
Рвется в атаку на магазины?

Видели этих битых, шипящих,
Пасынков совести, вскормленной ядом?
Кто их заставил выйти из чащи
Темных щелей, закупоренных задом?

Где же вы, чистые и молодые,
Без аффектаций, сажи и гнили,
Светлые головы (или седые?),
Ясные души?.. Были же, были!

Пьяные радостью каннибализма,
Вслушавшись в ритм сумасшедшего марша,
Чем мы заменим правила жизни,
Сколько заплатим памяти нашей?

Резина

Резиновые головы резиновых людей -
Прекрасное вместилище резиновых идей,
И, чтобы не растягивать резиновой судьбы,
Им вдалбливают истины в резиновые лбы.

Штампуют эти баловни резиновых страстей
С резиновыми бабами резиновых детей,
Но не хватает этого резиновым рукам,
И сок гевеи булькает в резиновый стакан.

Ничто не озаботит их резиновых сердец:
Ведь жизни их резиновы, резинов и конец,
И изрыгают вечером резиново просты
Резиновые речи их резиновые рты.

И если верить этим их резиновым речам,
Труд радостен и сладостен резиновым плечам.
Как каучук, они крепят организацию,
Чтоб всем пройти моби..., ах, нет, вулканизацию.

Над ними будет властвовать резиновый басок
Под преданное топанье резиновых сапог.
Назло коварным проискам завистливых врагов
ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕСПУБЛИКА РЕЗИНОВЫХ МОЗГОВ!

Чисто русское

Наш богоизбранный народ,
Живя в дерьме богоявленном,
Предначертаний свыше ждет,
Своим довольный гнусным пленом,
В гробы вколоченный коленом
Расейских выскочек - господ.

Мы все - кресты среди могил,
Но "цель близка" и "путь наш светел"!
Господь, даруй смиренье детям,
Скажи им, коль не станет сил: -
Старик Бердяев вас заметил
И, в гроб сходя, благословил.

Лекция

о западной культуре, прочитанная заведующим клуба сельскохозяйственной артели "Памяти коммунизма", с сохранением авторского словопроизношения и оригинальных оборотов речи

За время правленья
имелись явленья,
носившие западный дух.
Сограждане, мнений
об этих явлений
не может быть более двух.

Ну что там в натуре
в буржуйской культуре
нашли вы, какого рожна?
С оценки марксиста
черкну я вам быстро
портрет их поганого дна.

В Ослe и Париже,
Лондoне и ближе,
и в южно-корейской дали
все просто в экстазе,
свихнулись на базе
мазни Сальвадора Дали.

Враждебные силы
нам роют могилы,
пытаясь набросить лассо
наводкою глянца
в картинах испанца
по кличке Пабло Пикассо.

Моне ли, Мане ли
и Лайза Минелли,
заснятая в гадком кино:
пустая интрижка,
гнилая отрыжка,
короче, сплошное порно.

Средь западной тины
известны картины
безухого Вана Гога.
Но пахнет не щами
за теми вещами,
а планами злого врага.

Обидное чувство
рождает искусство,
в котором присутствуют экс-
гибиционисты,
джазисты, кубисты,
фрейдисты, расисты,
бисексуалисты,
наркотики, виски и секс.

Групповой портрет

мы люди с большими руками
мы дети песчаных болот
мы бредим чужими словами
в стране объективных высот

нас планово вводят в прорывы
призывами тесных рядов
мы любим холодное пиво
мы люди разинутых ртов

мы чтим обветшалые темы
мы мыслим уныло, как рельс
в нас верят Кремлевские стены
в нас видя консервную жесть

за светом пустых абажуров
мы тонем в заветной пыли
мы дети идейных бордюров
мы соль пересохшей земли

мы гневно гремим черепами
культуры цветочных горшков
мы люди с большими руками
мы люди разинутых ртов

Тяньаньмэнь

за десять месяцев до лжи,
за девять песен до расправы,
когда еще, мой друг, скажи,
с тобою были мы так правы?
когда так жаждали побед
над полуобморочным духом
(и оставался нам, по слухам,
всего лишь шаг до слова НЕТ)?
еще, по линиям руки
кровавый след не наблюдая,
нам золоченые венки
сулила ведьма молодая,
и от предчувствия беды
не жгла бессонница ночами.
мы говорили и молчали
и целовались у воды...
а ночь брала нас в переплет
по одному, без исключений,
готовя новый поворот
своих нехитрых развлечений.
все крепче стылая страна
сжимала зубы раз от раза.

под рокот танкового джаза
нас разбудила тишина.

Третье нашествие марсиан

Бренча монетами в кармане,
Рыча измученный мотив,
Спешат в "Арагви" марсиане
Тянуть дурной аперитив.
В пылу коньячного разгула,
В дыму заморских сигарет
Их боевое "Ул-ла, ул-ла"
Звучит как робкое "Привет".
Набравшись сходу чем попало,
Они буянят и кричат,
Пока угрюмый вышибала
Им крутит щупальцы назад.
И разочаровавшись в мире,
Слезу шальную обронив,
Они почкуются в сортире
И снова пьют аперитив.

.    .    .    .    .

В дрожащем водочном тумане,
Прижав конечности к лицу,
В "Арагви" плачут марсиане,
А лето движется к концу.
Хрустит увядший подорожник,
Желтеют хлебные поля.
Пустой заржавленный треножник
Торчит налево от Кремля.

Альтерэго

Альтерэго идет по траве
вслед за Буддой
пьет из ручья
парит в облаках
согревает пустое пространство
читает веданты
постигает вершины
слушает голос Луны
источает Любовь
впадает в нирвану
погружается в полный покой
думает мир
творит лучезарные звезды
борется с Кармой
побеждает дракона

.    .    .    .    .

открывает глаза
надевает ботинки
превращается в камень
Шива, великий танцуй!

* * *

Мне приснилось вчера, что я спьяну влюбился в хозяйку
В эти тонкие пальцы и запах французских духов.
И, прижавшись в углу, обнимая плохую гитарку
Теребил, вспоминая и хмурясь, обрывки стихов.
А вокруг пили гости вино, проливая на скатерть,
Танцевали, смеялись и пели один за другим.
Ну, а я представлял ее в летнем коротеньком платье
И давно всем наскучил печальным весельем своим.
А когда я проснулся (не думайте, будто не спится,
Просто так уж случилось, с утра зазвонил телефон)
Я вздохнул с облегченьем: "Ну надо ж такому присниться", -
И потом уже понял, что, кажется, это не сон.

Маленькое рондо для шарманки с попугаем

В погоне за длинными снами
в борьбе за обманчивый круг
мы тычемся бледными лбами
в колени последних подруг

Но те уже тоже не в силах
сказать нам усталое "да"
В их тонких синеющих жилах
течет дождевая вода

И нежность не стоит могилы
а ночи - больного труда

В их тонких синеющих жилах...

И это уже навсегда.

* * *

Девушке, которая умеет говорить о мировых проблемах.

Ты умеешь
смеяться во сне
ты узнаешь любовь
по шагам
но лето все ближе
Что ты сделаешь
когда город
окажется
рыхлым снегом
когда эхо выйдет из леса
и спрячется в траве?
Трава -
это только ковер
с дорогими цветами
Где пылесос?
Надо сделать уборку

Видишь себя
в отраженной воде?
Неправда
что пыль оседает
на мебели
пыль -
это память
которую прячут
в дальних углах
Это слова
забытые в метро
после
Нового года
Это возраст женщины

Рынок любви
Твой вероятный противник
в синем свитере
устал ждать
Он рвет телефонный диск
Спеши быть у руля
выполни цель
свей
пластилиновое гнездо
с человеком без имени
но знающим где деньги

Твори
вместе с ним
новую жизнь
Сумеешь ли вдохнуть в нее
душу

Философия кухни
сильнее нежности
Разумная инициатива
в рамках бюджета
ведет вниз
к пониманию старых истин
Твоя мать
тоже была юной
пока ты не стала
ее криком

Односторонний мораторий любви
не спасет твою молодость
Подруги по телефону
прогулки в коридоре
новый телевизор
книги
в обмен на радость
знакомые у прилавка
кивают
в ответ на твою боль
Кто кроме него
кто кроме тебя
кто кроме твоих детей?

Они такие же, как ты
эти девочки
Но все было слишком давно
Пыль

* * *

Меня влечет какой-то тайный бес
В тот милый дом, где по струне на брата
Где дружба не дешевле, чем зарплата,
Где речь одушевленна и крылата
И крепкий чай с вареньем или без,
Где я вдыхаю музыку, как прану,
Как сладкий яд, как опиумный дым,
И лист бумаги кажется седым,
Как белые березы Левитана,
Как ангелы над небом голубым,
Как новая звезда кафе-шантана,
Пока с ее лица не смыли грим,
И полбокала старого вина
Хозяин ей не подарил покуда.

Она на девочка, но тоже верит в чудо,
Она, конечно, будет влюблена,
Успеет лечь в постель и съездить в Ниццу
И поздней ночью, выпав из окна,
Расстаться с венерической больницей...

* * *

Черные тараканы
учат рыжих правилам
выживания в коммунальной кухне.
Их слова похожи
на воздух
идущий из газовой плиты
на инструкцию пользования мясом
на масляную пыль
на одинокую лампочку
из папье-маше
на звук агрегата в соседнем проеме
на твой голос.
Соседи оглушительно требуют тишины
им кажется, что так будет лучше
пепел падает с их губ
в мой кофе.
Здесь надо стучать
чтобы лед не застыл в стакане
надо двигаться
чтобы не стать живой историей.
Поэтому я надеваю наушники
и выключаю себя из жизни.

Морозные женщины ловят меня
на улице: - куда ты пропал, - и тут же -
вечер свободен?
Я не слышу
я танцую джаз на трамвайных путях
прячась от света в подсознании снов.
Это смешно, как сигаретный дым
Я хочу сделать вдох
но вспоминаю что выключил себя из жизни

Я двигаюсь в одном
направлении с роком
но все время отстаю
и догоняю вприпрыжку.
Я - кенгуру
я - "ля" второй октавы
я - отражение в песке
я - смычок с перерезанным горлом
я - кровь одуванчика
я - птица
я не вижу стекла
телевизор перерабатывает чужие шлаки
неужели все снова?

Скоро я сделаю
атомную бомбу
из осколков чужих речей.
Пусть это будет начало
нового мира.

Диалог

- Есть море, и горы, и дробь камнепада
И мачты больших кораблей.
Чего же, приятель, тебе еще надо,
О чем ты мечтал на заре?

- Ах, мне бы, ах, мне бы кусочек тумана,
Чтобы скрыть набегающий вздох.
Ах, мне бы лекарство от зла и обмана
В чудесной аптеке дорог.

- Есть честные взгляды, и ясные речи
И верного друга плечо.
Есть сосны и судьбы, прямые, как свечи,
Чего ж тебе надо еще?

- Ах, мне б заговорное средство от скуки
И алый рассвет без границ...
Ах, мне б тополиные нежные руки
И зелень еловых ресниц.

- Есть блестки озер как прекрасные очи,
Ветрами завитая прядь.
Есть долгие дни и прозрачные ночи
Чего же еще пожелать?

- Ах, мне бы, ах, мне бы терпенья набраться,
Дождаться счастливого дня,
Когда ты в дорогу начнешь собираться,
С собою захватишь меня.

- Ну что ж, собирайся, и будем серьезны,
Довольно пустой болтовни.
- Ты знаешь, сегодня, наверное, поздно,
А завтра с утра позвони.

- Послушай, старик, не тяни до субботы,
Поедем, ты купишь билет.

- Купил бы, да вот одолели заботы,
Свободного времени нет.

Вокзальный вальс

Перрон асфальтово угрюм
И молчалив, как тишина.
И в паутине тонких струн
Навек запуталась луна
Она как рыба в мереже,
Ей надо вырваться, но вот,
Она устала и уже
Вослед за поездом плывет.

Вокзальный вальс, вокзальный вальс
Ласкает нас и кружит нас.
Вокзальный вальс, вокзальный вальс
Шуршанье ног, обрывки фраз.
Вокзальный вальс, вокзальный вальс
Прощанье нежных серых глаз
Вокзальный вальс, вокзальный вальс
Ласкает нас и кружит нас.

А поезд ласково качнет
И вдруг закусит удила
Его зигзаг перечеркнет
Давно минувшие дела,
Давно угасшие мечты,
Давно ушедшие года
... А за окном то свет звезды,
То небольшие города.

Вокзальный вальс, вокзальный вальс
Ласкает нас и кружит нас.
Вокзальный вальс, вокзальный вальс
Шуршанье ног, обрывки фраз.
Вокзальный вальс, вокзальный вальс
Прощанье нежных серых глаз
Вокзальный вальс, вокзальный вальс
Ласкает нас и кружит нас.

Ему просится все равно,
Ведь он зеленый, как весна,
Ведь, если выглянуть в окно,
То вслед за ним бежит луна.
Он унесет куда-то ввысь,
За придорожные столбы...
Как рельсы, там пересеклись
Две параллельные судьбы.

* * *

Маленький дворник
с саблей у пояса
лихо сметает
чернильные строчки со снежной
поверхности лет
потому что когда взойдет солнце
уже никаким экскаватором
этих записок не вырвать из памяти нашей зеленой травы

Сверхпроводящая совесть
работает только в условиях
вечного холода и абсолютных нулей
потому что когда взойдет солнце
кто станет верить
в прочность стеклянных оград

Что-то не слышно
журчанья воды из-под проржавленной каски
над старым лесным родником
но когда взойдет солнце
новые пальцы
лягут на тонкое горло
победной трубы
и она захлебнется заказанным маршем
хрипло закашлявшись в легочном свинге
до пены
до рваных аорт

Зимняя свежесть стерильных халатов
не гарантирует чистого неба
зелень холеных мундиров
это не вестник идущей весны
потому что когда взойдет солнце
снег станет грязным и пористым
и черные губы земли
будут жадно хватать его
и подбирать до последних кусков

Эй вы
надменные бюсты у входа в хранилище грез
точат ли верные черви
вашу гранитную падаль?
торопитесь скорей разложиться
до самых корней
до песка
ибо
когда взойдет солнце
ваши почетные язвы
больше не примет никто
за награды к торжественным датам

Помните
я назначаю восход
на завтра
утром будьте готовы

Москва 1983-1989

Метеорология

Эпиграф

рожь колосится на ниве
осень
пора выбирать
или скучать в Тель-Авиве
или в Москве
умирать

* * *

кто станет первым - все равно
что будет главным - в том ли дело
ты уходила так давно
но время быстро пролетело
в Москве сезонная жара
в эфире радиопомехи
в асфальте новая дыра
в карманах старые прорехи
беспечный тополиный снег
заполнил улицы и ямы
седой серьезный человек
метет метлой его упрямо
так было раньше
будет впредь
отныне присно и вовеки
родиться или умереть
открыть глаза и смежить веки

Тост

грамм по сто для начала
чтобы лучше жилось
чтоб без скрипа вращалась
полустертая ось
чтоб судьба не блуждала
по казенным домам
а душа принимала
и вторые сто грамм

Видение

я хотел бы на завтра
отложить это
но
ты ворвалась внезапно
ты влетела в окно
ты сказала что гибнешь
и ревешь от тоски
и наверное сгинешь
без надежной руки
ты сказала что снова
от меня без ума
и что нужное слово
ты отыщешь сама
и ко мне потянулась
от любви трепеща…
и внезапно запнулась
поцелуя ища

и сказала чуть строже
что тебе все равно
и сегодня
похоже
ты ошиблась окном

* * *

в эту осень дожди подозрительно редки
в эти дни даже воздух до странного свеж
и прищурясь

судьба хитрым взглядом соседки
смотрит в темные лица беспечных невеж
и ласкает их души
дешевым портвейном
и мечты их баюкает в ветреных снах
и тихонько поет о своем сокровенном
и сжимает их плечи в горячих руках
но посулы грешны
если грезы невинны
есть у все на виду этот ясный пример -
ровно в восемь утра
открывается винный
так решил с бодуна наш заботливый мэр
да
соседкины речи смешны и красивы
но ведь надо ж кому-то
дожить до весны
и невежи с утра поправляются пивом
забывая про осень
про воздух
про сны

Второй тост

еще по сто не помешает
давай тихонечко нальем
судьба нас
любит и ласкает
мы соответственно
ее
и в перерывах между делом
чтоб после
в старости не ныть
да будем мы душой и телом
всегда готовы
повторить

Шутка

именительный падеж
упоительных надежд
всё как жили
обнажили -
поэтесса без одежд

как изящна и тонка
но вчитаешься слегка
станет ясно
все напрасно
жизнь по-прежнему горька

до чего же хороша -
но не любит ни шиша
без надежды
век невежды
протекает не спеша

мало ль в мире поэтесс
был бы только интерес
и стучится не боится
между ребер
мелкий бес

* * *

когда случится снегопад
не в такт
с твоим последним маршем
ты вдруг поймешь
что стала старше
среди ненужных эскапад
ты вдруг заметишь
у виска
не исковерканного хною
два белоснежных волоска
за дни
что не была со мною
заметишь
что у самых глаз
чернеет патиной
забота
пойдешь на кухню
включишь газ
и будешь ждать
меня
с работы

Спорт

ты уже вырос сынок
это твой первый урок
целься спокойно и смело
плавно тяни за курок

ну-ка вздохни
не дрожи
ствол поровнее держи
есть и покруче мишени
так начинается жизнь

будет она нелегка
ты тренируйся пока
выстави рамку получше
влево четыре щелчка

туже затягивай корд
будь непреклонен и тверд
это совсем не убийство
это
мой маленький
спорт

Слово

в долготерпении дорог
и в суете чужих вокзалов
храня свой давешний зарок
ты ничего мне не сказала
в слепых попытках понимать
себя материализуя
ты обещала слово
всуе
не поминать
не поминать
боясь нечаянно подать
намек
неловкий
ненароком
меня ты стала избегать
так неоправданно жестоко
и я неспешно привыкал
к тягучей одинокой скуке
как к необъявленной
разлуке
как к искривлению зеркал

но может быть
тебе видней
я начинаю думать снова
наверняка
за столько дней
и ты сама забыла

слово

Затишье

куплены спички и соль
и три банки консервов
кончилась паника
все разбрелись отдыхать
в луже лежат
два комка перепутанных нервов
и воробей подбирается их расклевать

окна заклеив шершавой газетной бумагой
люди готовят квартиры и души к зиме
было и хуже
они повторяют с отвагой
будет и лучше
они добавляют в уме

все кто успел
перебрались немного южнее
все кто смогли
разбежались
в отчаяньи прочь
спят остальные
ведь утро всегда мудренее
главное
были бы силы прожить
эту ночь

Заключительный

последний тост
и надо к дому
но как мы сказочно сидим
давай-ка, знаешь
по-простому
за жизнь,

лехАим
лехаИм!

Эпилог

вот обещанье нового романа
две строчки электронного письма:

весны не будет
это без обмана
на целом свете вечная зима

Москва 1996 -1997

Без названия

* * *

надо ждать
это закон
жанра
надо жить
то есть
не драть глотку
если встать
то поутру
рано
если пить
наверняка
водку
если сметь
то - как герой
сказок
если спать
значит совсем
малость
если петь
так до больных
связок

если б знать
сколько ж мне о-
сталось

* * *

она махнет рукой небрежно
не заходя за турникет
а на душе все так же снежно
на много зим
на много лет
какие к дьяволу причины
кому теперь они нужны
она ушла с другим мужчиной
и в этом нет ее вины
а ты стоишь
на переходе
жетон в ладонях теребя
и жизнь опять проходит
вроде
не для тебя
и без тебя

* * *

ты ушла, и что осталось
эта пошлая усталость
да надуманная старость
словно кошка
бьет хвостом
запах тухнущей селедки
шмотки
старые колготки
полстакана теплой водки
ну спасибо и на том…

Иммиграция

судьбой уверенно играя
у пограничной полосы
Ты
доведешь меня до края
и там поставишь на весы
и я начну без сожаленья
пройдя таможни и посты
другое летоисчисленье
со дня
когда сгорят мосты

* * *

было бы странно
твердить про свои нервы
было бы глупо
показывать ей шрамы
бабы они знаешь
совсем стервы
с ними же жизнь
хуже любой драмы
глянь-ка вокруг
мало ль других женщин
так почему
ты тут со мной глушишь
шел бы домой и собирал вещи
если ее
ты
не дай Бог

любишь

* * *

ночь улица фонарь аптека
как будто некуда спешить
два с половиной человека
бредут в мерцающей тиши
их направление движенья
ужасно сложно угадать
но половинку от паденья
они стремятся удержать
и я сочувствую с грустинкой
их неумению шагать

как славно чьей-то половинкой
себя на свете полагать

* * *

…а что еще надо мужчине несреднего возраста,
которому ты уступаешь в метро лавочку?
А нужно ему, я скажу тебе, девочка, попросту,
что б ты хоть на миг его полюбила, лапочка.
Чтоб ты притворилась хотя бы чуть-чуть нежною,
слегка приласкала, ну что там с тебя станется.
И чтобы напомнила ты ему вдруг прежнюю
жену, без которой восьмой уже год мается…

* * *

уйти
уехать
утонуть
сбежать
исчезнуть
испариться
уснуть
укрыться
отдохнуть
и до беспамятства
напиться
чтоб возвратившись
в никуда
не вспоминать Иерусалима
и годы чтобы мимо
мимо
текли не так неумолимо
как иорданская вода…

* * *

зачем лизал тебя когда-то
шершавым языком плаката
раздулось брюхо и болит
и хмурый доктор говорит
гепатит

* * *

Я иду к востоку
Без стыда и гнева.
Все идут к истокам,
Ну а я налево.

Все идут к вершинам.
Все идут к анналам.
Женщины – к мужчинам,
Авторы - к журналам,

Гении к почету,
Пьяницы к соседям,
Счетовод к отчету,
Машенька к медведям,

Бездари - к карьере,
Скульпторы - к граниту,
Моцарты - к Сальери,
Гумберты - к Лолитам.

Кто же дал мне право,
Как праматерь Ева,
Не идти направо,
А идти налево?

Немного свинга

в стремлении
от простого к сложному
в движении от тебя
к роялю
спрашиваю на ходу
а можно ли
я что-то тебе сыграю

ты разрешаешь
глупая
не ожидая шалости
просишь
сыграй мне ту
а я
киваю
ну да
пожалуйста

начав легко и бережно
вдруг резко ломаю кайф -
вместо Шопена
нежного
прет наглый Mack The Knife

ты дуешься
что за пакости
какого опять
рожна?
я говорю тебе
ну
прости
выпей еще вина

полно грустить
любимая
давай утешаться
тем
что жизнь
пронесется мимо и
останется лишь
Шопен

* * *

слепо веря во всякую муть
они видели вещие сны
что мол надо всего дотянуть
до весны
до весны
до весны
и тогда все вернется на круг
за шершавой чертой февраля
и рванется синица из рук
превращаясь почти в журавля

так поди ж убеди дураков
поглупевших от слез и вина

не взлетела за двадцать веков
ни одна

* * *

в деревне тихо и блаженно
в лесу свежо
в лугах парит
и запах скошенного сена

(но это видимо иприт)

* * *

уже почти забыв про страх
с тобою видеться украдкой
забыв
как тает шоколадка
в горячих маленьких руках
забыв
к чему весь этот хлам
звонков
записок
ожиданий
прогулок
радостей
рыданий
ссор
примирений
мелких драм
забыв про вялые цветы
про толстых зайчиков из плюша
я вырос
мне не до игрушек
я думал

кончилось

но ты…

Москва 1998

Хрустальный ангел

слишком молод для смерти

слишком пьян для войны

в этой злой круговерти

не такие нужны

* * *

уйду не прощаясь

внезапно

сбегу

потеряюсь

уеду

сегодня

а может быть завтра

а может быть после победы

а может быть после несчастья

удачи

разлуки

расплаты

успев осознать в одночасье

что только икары крылаты

и стану таким же как ране

усердным

прилежным

беспечным

забыв за пустыми делами

что даже икары не вечны

* * *

от строчки к строчке

от войны к войне

из года в год

из памяти в забвенье

от дома к дому

от страны к стране

без жалости

без сна

без отреченья

без ощущенья торного пути

не веря

не любя

не отдыхая

с одним желаньем

вовремя сойти

с подножки запоздалого трамвая

* * *

я живу на границе былого и прошлого

где с небес осыпается белое крошево

и что было плохого, что было хорошего

постепенно сбивается в шлак

что случилось доныне, увяло и брошено

и нелепы попытки продать не за грош его

все кругом как в макдональдсе - быстро и дешево

только в горло не лезет никак

* * *

дожидаясь скучала

умоляя просила

неразумно прощая

что себе б не простила

целовала и била

щебетала и пела

словно ангел

любила

и как черт

надоела

* * *

ветер грубый и злой сизым шлейфом хамсина

подметает сухой сероватый асфальт

ты задай мне вопрос

а была ли причина

ты спроси меня прямо

а кто виноват

то ли это весна

то ли это чужбина

то ли просто закончился нудный урок

ветер грубый и злой сизым шлейфом хамсина

заметает обрывки запутанных строк

* * *

о чем поют рулады

зеленые цикады

о чем ночные гады

шуршат в сухой траве

не знаю – и не надо

лишь ты моя услада

надежда и отрада

и дырка в голове

* * *

бастуют дворники в казармах

солдаты вышли на панель

моя любовь для лучшей кармы

пьет контрабандную Шанель

а я

похожий на сатира

зашел всего на полчаса

чтоб из окна ее квартиры

взлететь в седые небеса

* * *

в нашем городе пыльно и душно

и по праздникам тихо и скучно -

лишь чужие коты равнодушно

семенят от еды до воды

я сижу под развесистой пальмой

просветленный, хмельной и печальный

дожидаясь, что ангел хрустальный

пролетит у полярной звезды

знаю, тут же повеет прохладой

станет в жизни все сразу как надо

и допишется эта баллада

чтобы было над чем горевать…

между пальцами крошится глина

ну а небо черней гуталина

да и ангел - такая скотина

все не хочет никак прилетать

* * *

…пора бы и нам понемногу

над шелестом листьев и крыш

найти непрямую дорогу

в какой-нибудь чертов Париж

чтоб было красиво и круто

чтоб утром рогалик хрустел

и чтобы устав от уюта

я снова домой захотел

Прелюдия

удовольствуйся малым

усни на полу

позабудь хоть на время про тени в углу

а когда они выйдут

расправив крыла

ты скажи им спокойно

ну что за дела

ты спроси их негромко

к чему этот бред

и быть может

кто знает

получишь ответ

и наверное сможешь потом объяснить

в чем тут нить

как нам жить

и какими нам быть

Фуга

 ты не звонишь и не пишешь

не едешь

не ждешь

спутаны в дальнем углу одинокие тени

третьи сутки за окнами бесится дождь

как же теперь разобраться в их переплетенье

я не дышу и не плачу

я встал на карниз

тени растут

превращаясь в уродливых гномов

я невесомо и радостно падаю вниз

тени уходят из дома

уходят из дома

* * *

бесплодный

как девица в шестьдесят

беспомощный

как лох на клофелине

но вздорный

словно баба на сносях

но взвинченный

как моль на нафталине

всклокоченный как коккер - спаниель

встревоженный

задумчивый и

взрослый

иди-ка спать

расстелена постель

а то что будет завтра

будет после

Израиль 1999

Письма

1

наш скромный эмигрантский быт
ничем особым не отмечен
почти терпим, почти беспечен
работа, дом,
к шаббату свечи
вино, оливки,
речи
встречи
(не надо нервов – годы лечат)
да что еще тут может быть...

а время бешено бежит
уже полгода как свалили
в карманах пусто
рожа в мыле
и жопа, знаете, болит...

а так - все славно
даже чудно
и деньги эти... чур нас, чур
любовь с судьбою обоюдно
тепла
порою чересчур

и всё, как водится, тип-топ
и все, как верится, при деле
и за неделями недели
свистят как пули прямо в лоб

коль увернулся – будь здоров
а нет – пожалуйте лечиться
хотя на местных докторов
от смеха можно удавиться
вчера вот клюнула беда...
но впрочем это слишком лично

короче так – дела отлично
но можно лучше
как всегда

2

в земле исхода полный мрак
такая грязь
такая скука
что ждешь - вот-вот светлейший князь
и на себя наложит руки
не только на казну страны
но впрочем, черт ему в подмогу
там все свихнулись понемногу:
отчизны верные сыны
магнаты
нефтяные дяди
менты
священные слоны
мажоры и тверские бляди

и мы там точно не нужны
(не то чтоб очень и хотелось -
теперь другая в горле кость -
хотя и там неплохо пелось
жилось, гулялось и еблось...)

3

а в наших тихих палестинах
воняет чем-то неземным -
не то горелая резина
не то отчизны горький дым...
и нечисть всякая летает
над славным городом моим
и виртуальный снег не тает
(Господь, спаси и пронеси)
в последних сводках NBC

где мудрый диктор грузит густо
про истребление племен
средневековое искусство
наследье Гегеля и Пруста
пищеварение лангуста
и окончание времен
про жертв террора и насилья
про котировки поздней ржи
и про лекарства от бессилья
непонимания и лжи

...и тут и там одно и то же
и прах и тлен
и хлеб и квас
бьют не по паспорту, а в рожу
но здесь, похоже
бьют не нас...

...мычать ли блюз
мутить ли воду...
Земля, теперь я вижу сам,
течет и молоком
и медом,

но мед
как в сказке -
по усам…

Израиль 2000

Разъединенные Штаты

куда еще судьба качнется
в какие чертовы края
как поживается - живется
в слепых объятьях бытия?

* * *

в прозрачном таинстве воды
в смешной материи невроза
есть ощущение беды
есть полустертая угроза
почти неслышная слеза
под эхо канувшего мира
как палестинская гроза
как одиночество сортира
как полусъеденный стакан
как затаенная засада
как бронетанковый канкан…
прости любимая
так надо…

* * *

в черном еврейском небе
арабский желтый месяц
и белые облака - мои

* * *

…а ты могла казаться разной
любить врагов
пугать гостей
и по количеству оргазмов
быть впереди планеты всей…

* * *

вроде все за бугром
вроде все при делах:
то ли ливень и гром
то ли порох и прах
то ли мед в молоке
то ли хлеб и вода
то ли птица в руке
то ли в небе звезда
то ли ветер и сор
то ли в шашки игра
то текила и соль
то под водку икра
то коньяк и лимон
то под сердце пером …

вроде все за бугром…
только с разных сторон

* * *

последний кусочек бесплатного сыра
съели коварные мыши
снова идти в магазин…

* * *

в моих истерзанных пенатах
в моих разъединенных штатах
среди бескрылых и крылатых
среди имений
и имен
как древний уголь в недрах штолен
мелькает тенью черный ворон
хитер, коварен и проворен
и как всегда
приговорен
в сплошной броне булатной стали
с налетом скорби и печали
почти невидимой вначале
(светла ли в омуте вода?)
и как всегда
силен и страшен
среди стволов своих и башен
столбов
бойниц
дворцов
и пашен…

и с голым задом
как всегда

* * *

джаз ломается посередине
после третьего круга синкоп
у самого сердца

* * *

если родина – мать
если знание – сила
остаются две вещи
любовь и текила
как две странницы вечных
харибда и сцилла
как веревка и мыло
с утра
как солома и шило
конец и начало
если б молодость знала
а старость
плевала
если б ты мне вчера
обо всем рассказала
вчера

Израиль 2001

Амнезия

* * *

мы играли в войну
а когда победили
вдруг заметили в памяти несколько дыр…
что ж там было?..
…не вспомнить…
уже позабыли…
снова белым листом
начинается
мир

* * *

накатит мысль о выборе пути…
о смыслах, ожиданиях, началах…
все просто:
досчитай до десяти
и выдохни
немного полегчало?

* * *

мир сжался до размеров утюга,
приставленного к печени любезно…
торчит из спальни левая нога,
но чья,
уже не помню…
бесполезно
и глупо пить свернувшийся кефир
или шипеть заначеной таблеткой…
вот надо б отнести себя в сортир,
но не дойду…
от встречи с табуреткой
болит колено…
вроде бы мое…
хотя теперь попробуй разобраться
о господи
кругом одно зверье -
автобусы
соседи
люди
братцы!
нельзя ль потише, нет и десяти…
как два часа?!
вы шутите, милейший?
так на работу поздно мне идти…
ну вот!..
уже становится полегче…

* * *

как накатит уже не отпустит не схлынет
не позволит лежать
не позволит бежать

и останется ждать что и это остынет
чтобы жить-поживать
проживать
выживать

* * *

три фиги начерчу на фюзеляже
одну - тебе
и пару про запас

Рецепт

в прошлом и ныне ре-
цепт от уныния
вряд ли сильнее найдем:

время от времени
с думой о бремени
камнем по темени
БОМ!

Эскиз

мед с молоком
и побольше...
и можно без хлеба
чтобы
присесть на траву и вкушать не спеша...
что-то тут есть
от меня и почти до неба
может быть просто воздух
или
душа…

Вырвалось…

не надо гнева
в вопросах нравов
ходить налево
имею право!

* * *

сентябрь
жарко
воздух пахнет пылью
как неразумны правила игры
нам разум дал стальные руки-крылья
а сердце просит водки и икры

* * *

мир странно тесен
жмет у мозжечка
зачем расту так быстро

Израиль 2001

Сказочки

* * *

птица сирин
пахнет сыром
соблазнительна на вид
нам убогим
нищим
сирым
сказки-песенки трендит

сказки ложь
но было б складно
да погуще
посмешней
нам от них не так досадно
что по жизни неповадно
а очнемся - ну и ладно
были беды пострашней

* * *

вот теремок
он не мал не высок
тихо по капельке
слезы в песок
мышка не плачь
слезы не прячь
все образуется в срок

шумные люди в лесочек придут
срубят деревья и сучья сожгут
зайчика спарят
с невинной лисой
станут кормить колбасой

вспашут полянку
засыплют нору
шкуру с медведя спустив поутру
чучелко волка
поставят на полку
помнишь такую игру?

что ж нам останется
мышка моя
пыльные книги
чужие друзья
сыра кусочек
пива глоточек
мышка-норушка
лягушка-квакушка
ты, моя радость
да я

* * *

соловей-соловеюшко
хватит шуметь уже попусту
если денег не будет
не надо об этом свистеть

* * *

илья устал
добрыня стар
popovitch - superstar
иван дурак
открыл бардак
и кажется попал
горыныч плюнул на IQ
(с такою-то башкой!)
и в Хайфе жарит барбекью
с морошкой и треской
а выпив
вспомнит о былом
не пряча мокрых глаз
и в сотый раз
ворчит при нас
какой я ватерпас…

* * *

как рассядутся по крышам упыри
и щебечут о насущном до зари
все ни к черту не годится
где тут кровь
а где водица
не наесться не напиться
хоть умри

* * *

нет, не надо смеяться
эти избы на курьих ногах
задом все норовят повернуться ко мне
непутевому
и приходится бегать
по делу
неважному плевому
мне по кругу
по кругу
по кругу
по кругу
в глубоких
сугробах-снегах

* * *

...говорят, черномор не погиб в том бою
а утек за кордон потихонечку
и живет где-то в теплом далеком краю
попивая на травах настоечку

ну а те тридцать три
в сыру землю легли
и представ пред очи создателя
все в крови
и в пыли
упросили, смогли,
за спасение дядьки
предателя…

* * *

сивка-бурка
где ж ты шляешься
кобыла сивая
бурая
долгожданная

* * *

сколько скрипку не пилите
не распилите струну
сколько волка на кормите
он все воет на луну

то ли сказки
то ли были
то ли просто чью-то мать...
то чем были
позабыли
и не стоит вспоминать

хватит злиться
чертом виться
повернись-ка на бочок
и к утру тебе приснится
серый маленький волчок...

Израиль 2001

Звуки

* * *

как все тут весело и мило
ночь улица фонарь
могила

* * *

за розовой прозой и рыжими ржавыми крышами
я звал тебя
тихо
и ты как всегда не услышала
но вышла зачем-то на длинную пыльную улицу
а я брел навстречу пытаясь совсем не сутулиться
под нос бормоча себе чьи-то постылые правила
когда мы столкнулись
все стало неважно и
правильно

* * *

...печальней самой черной тризны
смертельней плахи и ружья
любовь разграбленной отчизны
и свежих пасынков ея...
а предки их сутулят плечи
идя утраченную нить
иных уж нет
а те далече
и доктор время насмерть лечит
тех кто не в силах говорить…

* * *

не жалею
не зову
не плачу
все пройдет
дожить бы до утра
скоро на канадчикову дачу
выпишут путевку доктора
там встречают всех электрошоком
за спиною вяжут рукава
там душа исполнится высоким
и польются милые слова
о любви
о доблести
о славе
об испанском бешенстве гитар
и о той чарующей отраве
что нам колет утром санитар…

* * *

...и тут плакаты
сводки
списки
эхуд шарон
арон барак
все те же тухлые сосиски
для тех же бешеных собак…

* * *

звать ли на помощь
терпеть ли удары
просто ль заснуть беспокойным и старым
чтобы во сне превратиться в лисицу
слиться с природою
слиться и смыться…

* * *

мы встаем по утрам в ожиданьи войны
наши крики неслышны
а речи смешны
за спиною почти не осталось страны
только море
совсем голубое...
тут что вляпаться в гущу
что целиться в грудь
нас несет как по рельсам - попробуй свернуть
ни уснуть
ни нырнуть
и поймать эту суть
не поможет не то ни другое…

* * *

наши птицы по гнездам
а змеи по норам
мы читаем по звездам
и ссоримся хором

наши сабли по ножнам
и мыши по дырам
мышеловки надежно
заряжены сыром

наши пчелы по сотам
и рыбы по рекам
если хочешь охоты
лови человеков

кто рождается строем
не сдохнет от скуки
человеческим мылом
умываемы руки

и ни слова из песни
ни мига из жизни
сам хоть свистни
хоть тресни
умри для отчизны

только если запала
не хватит тротилу
убегай
очень мало
кому подфартило…

* * *

...жизнь пронесется как поезд у маленькой станции
канет в ничто со старухами
сумками
старцами
думами
лицами
снами
беседами
пальцами
семьями
картами
пивом
сонетами
стансами
мимо и мимо
и нам ничего не останется...

Израиль 2001

Вместе с теми

* * *

лилипуты-человечки
греют лапочки у печки
благодать
кто падет у черной речки
наплевать
в сорок дней поставим свечки
поминать

В.Л.

мой нервный гамлет
худ и слаб
без шпаг и кулаков
немного лыс
устал от баб
дорог и дураков
с желаньем выть
с уменьем жить
с кашмировым пальто
с вопросом
бить или не бить
с ответами за что
со взглядом ввысь
с шагами вниз
с морщинами у глаз
и я пишу ему

держись
до встречи
фортинбрас

* * *

с теплым летом
с белым светом
попрощаться не таясь
песню это
как газету
разорвать и бросить в грязь
и уйти легко и странно
без заботы
без стыда
к новым странам
к свежим ранам
ненадолго
навсегда

* * *

бледный гамлет анемичный
говорит негромко
амен
мудрый йорик наотлично
сдал решающий экзамен
так уверенно и прочно
так логично и фатально
только гибель непорочна
только смерть монументальна
пылью к пыли
прахом к праху
так надежно
так привольно

если ж вдруг минуешь плаху
будешь жить

а это больно

Александру Меню

судьба суха и лапидарна
проста
как выстрелы в упор
еврею в церкви православной
положен крест
или топор
какие сны
какие страхи
учи нас господи
учи
тебе от совести
до плахи
как от иконы до свечи
кого люблю
того и раню
но где ж та бритвенная грань
за коей боле не восстанет
пророк
скончавшийся от ран
и как простить
отцу и сыну
тот строгий жребий, боже мой
кому подняться в палестину
кому остаться под москвой

Фортинбрасу

да-да
все верно
дания тюрьма
неладно что-то в данном королевстве
и я уже почти схожу с ума
пытаясь приспособиться...
а в детстве
ты помнишь
мы играли в дурака
в драконов и в осаду ашкелона
не замечая главного
пока
в мадрид входила пятая колонна
потом война
потом поспешный мир
потом еще
жестока и кровава
таблицы наведения мортир
я помню лучше логики и права
с тех пор все тихо
дремлет эльсинор
все как во сне неспешно
нетревожно
полоний за ковром притих как вор...
я мог бы рассказать тебе
что сложно
так сложно оставаться подлецом
так просто умереть
но я не смею...

графиня изменившимся лицом
бежит пруду
офелия за нею

* * *

без денег
и хрен с ними - это ж такая обуза
без права на отдых
наплюй
было б право на труд
сопит над тугими словами усталая муза
и снова слова эти сучьи ни к черту нейдут
а бледный беспечный поэт в двух шагах от цирроза
умеет и пить и на утро болеть головой
в компании баб

у которых лишь кошка твереза
на маленькой кухне пропахшей болотной травой
но это ли важно и это ли нужно поэту
какой паганини прочтет эту пьесу с листа
когда в туалете
прижавшись виском к пистолету
беззвучно и медленно он досчитает до ста

* * *

вместе с теми
кто жил и боялся
вместе с теми кто верил и смел
мир страдал и любил и смеялся
мир смеялся
но не
уцелел

Израиль 2001

Инфинитивы

* * *

который год на белом свете
ищу хоть крошечный изъян...
на этой долбаной планете
планете голых обезьян

* * *

...невесело смотреть издалека
бродить кругом с упрямством карусели
под утро ждать случайного звонка
и не дождавшись
ежиться в постели
и просыпаться в девять
и бежать
на важную и нужную работу
где заново с упрямством идиота
выглядывать
кружить
смотреть и ждать
и не дождавшись
водкой из горла
лечить свои трофические чувства...

...и умереть десятого числа
уверовав в бессилие искусства…

* * *

всего неделю без войны
но уж на полную
по праву
чтоб были легкие полны
сосновой утренней отравы
чтоб на рассвете уходить
и улетая вниз с обрыва
любить ее
ее любить
без отдыха
без перерыва
забыв про снег и седину
звучать и петь
взлетать и падать

и возвратившись на войну
себя оставить ей на память

* * *

как в старом поверии
люди
и звери
скитаясь по свету от твери
до тверии
от нового йорка до старого питера
походкою уолкера или бифитера
твердили о вере
и жили в преддверии
движений
сближений
сражений
крушения
какого-то нового мировращения
последнего гения
чистого пения
пустого пространства
и просто
прощения

* * *

нет не из песен ее засушенных
не из пустых ее глаз погашенных
не из молитв в душе задушенных
не из орудий - труда и башенных

тянет...
не плесенью понимания
даже не жалостью до презрения
просто каким-то холодным знанием
чувством полного единения…

* * *

порезать на ремни последний сон
рвануть в окно, подумать - повезло
и зазвучать с пейзажем в унисон
ложась в вираж на левое крыло
над городом три круга описать
ломая отражения в реке
и наконец от радости устать
сорвавшись в долгожданное пике

* * *

в топологии наших запутанных страхов
в этом липком созвездии хлама и тлена
что-то шумно колотится -
муха ли
птаха
или сердце - в попытке прорваться из плена
и бывает
не выдашь ни вздохом ни взглядом
в суматохе
в сплетении стылых событий…
но судьба налетит

как паук из засады
угадав о любви по дрожанию нити

* * *

бежать не в себя
не на света край
рассыпаться в пыль
и обрывки фетра
укрыться в разливе
пойти враздрай
или же просто отдаться на волю ветра
так ли
иначе...
на зло врагам
сколько судьбу не пытай
не мучай а
вынесет жизнью к твоим ногам
или к губам твоим
в худшем случае

Израиль 2002

Говорить

* * *

молчать
молчать
молчать...
не дать себе укрыться
в потоках мутных слов
в вопросах и отве...

…ты знаешь
все уйдет
персоны
люди
лица
останется печаль
и мусор на траве…

* * *

поймать бы стрелу
да смыться
продать себя подороже
но боже
какие рожи
у этих заморских прынцев...
в парче поди
в позолоте
да нет ни на гран таланта
на нашем глухом болоте
пиявки и те галантней
и что же
сижу в трясине
а ванька-то мой
шлимазл
пускал стрелу в небо сине
но видно опять
промазал
живет теперь в сингапуре
с какой-то змеей-зазнобой
звонит мне оттуда
дуре
клянется в любви до гроба
а я наконец решила
продам себя подороже...
но боже
какие рыла
какие
о боже
рожи…

* * *

...замолчать в середине рассказа о прошлом и будущем
осознав неожиданно что и рассказывать нечего
что в потоке напастей остаться холодным и судящим
невозможно практически для естества человечьего

и запнувшись свернуть к болтовне о простом и обыденном
о погоде работе душе и проклятой усталости
чтоб в потоке пустой болтовни о знакомом и виденном
незаметно и тихо приблизиться к ласковой старости

и влюбиться в нее словно в юности нежно и преданно
подарить ей себя без остатка до самого донышка
целовать ее в лоб и укутывать мягкими пледами
согреваясь вдвоем под лучами весеннего солнышка…

* * *

когда охота к перемене мест
слагаемых в решенном уравнении
тебе до самых почек надоест
тогда в движеньи к новому
в стремлении
прорваться в неизведанную суть
взглянуть в непостижимые глубины
ты ринешься в объятия мужчины
без плана
без расчета
без причины
с желанием вздохнуть и утонуть
в потоке чувств
которым нет названий

и вынесешь оттуда сквозь года
пять фотографий
пару оправданий
и ласковое слово
никогда

* * *

погода злобно и упрямо
ворчит и бесится с утра
а рота ангелов в пижамах
летит
сбивая флюгера
храня дистанцию повзводно
держа равненье на восток
они несутся вдаль свободно
и взор их ясен
и жесток
чуть слева ротный с потным рылом
и унтер в рыжей бороде
куда нам грешным и бескрылым
у нас увы
иной удел:
бродить пешком
влюбляться тайно
кормиться скудным ремеслом
и думать долго и печально
куда ж их к черту понесло
пусть даже воинство господне
пусть даже перья в серебре
зачем они в одном исподнем
поди ж декабрь на дворе

* * *

конечно
будет горе от ума
тупая боль оборванного нерва
но говорить тебе
что ты сама
того хотела
было бы неверно
ты не хотела
просто так легли
соития событий и созвездий
а мы не замечали
как могли
настойчивых предчувствий и предвестий
не придавая смысла пустякам
неотвратимых медленных движений
по письмам разговорам и звонкам
еще не ощущая продолжений
ненужных
неизбежных
непростых
и все же удивительно прекрасных

спаси господь
беспутных и тупых
храни их
очарованных и страстных

* * *

давай попрощаемся словно мы были знакомы
как будто у нас
был не только сегодняшний день

месье лобачевский
вот яркий пример аксиомы
о пересечении двух параллельных людей
в конечном пространстве
чужих суетливых движений
рабочих моментов
отчетов и сводных таблиц
абстракций
теорий
гипотез и предположений

советников
судей
и прочих ответственных лиц

но я не в обиде
и можно ли верить в обиды
мы просто молекулы этой прозрачной воды
в блуждании броуна
в танце беззвучной корриды

пока
до свиданья
прощай навсегда
до среды

* * *

говорить
не подбирая слов

словно течет ручей
мимо дат и дум
поездов и снов
медленный и ничей
мимо давних ссор
уносящий сор
мимо запретных тем
холодный
как этот наш разговор

не задумываясь
зачем

Израиль 2002

Рассказы

Шаги в темноте

1

Уточкин только-только устроил наконец Оленьку в кресле, а это было сегодня не так просто: у нее что-то не ладилось, и настроение было не очень, как вдруг заверещал селектор. Уточкин дотянулся свободной рукой до кнопки и услышал металлический голос шефа:

- Сергей, бегом ко мне!

- Через пять минут буду, Василь Василич…

Черт, как некстати, подумал Уточкин, только начал, так еще ведь в душ бы надо…От этих мыслей боевой дух стал сникать, напряженный трепет сменился вялой апатией, и Уточкин, провожаемый грустными глазами Оленьки, заковылял в туалет.

Да, хорошо день начинается… Сергей выдохнул и потянул на себя тяжелую дверь. Шеф, как всегда, делал вид, что сильно занят. Едва подняв голову, он процедил: ”- А, это ты...” - и снова стал внимательно изучать лежащие на столе бумаги. Сергей твердо знал, что нет там ничего интересного, скорее всего, пыльные отчеты, а между ними протертый до дыр Плейбой, тот самый, который шеф у него из стола вытащил месяц назад.

В кабинете едва слышно бормотало радио, официальный канал.

“Пресслужба господина Президента сообщает… …была сделана операция по удалению нарыва на третьем пальце левой ноги... …ацию проводил известный у нас в стране и за рубежом нейрохиру… …под общим наркозом, система управления ядерным щитом и ключи от резервного депозитария пере… …господин Канцлер будет исполнять обязанности руководителя государства вплоть до полного выздоровления… …послеоперационный период. Темпы восстановления здоровья господина Президента удивляют даже бывалых… несмотря на подключение к аппарату искусственного мозга, сможет приступи…”

- Бардак у тебя в отделе, Сережа! - неожиданно рявкнул босс, и шея у него покраснела. - На столах пыль, по шкафам тараканы бегают, девки наглые какие-то. Сколько их уже в декрете?

Сергей знал, что отвечать на это вопрос не надо, что шеф просто себя заводит, специально распаляет, а значит, сейчас пошлет либо к смежникам, либо еще похуже, в Главк, просить отсрочку. Он вспомнил прошлый раз, сырой подвал, двух инструкторов с кастетами, и сразу стало не по себе, зазвенело в ушах, колени ослабли… Он схватился за стоящий перед ним стул.

Босс гремел, как кастрюля, брызгал слюной, глаза у него выкатились, губы побелели. Хорошо бы, его сейчас прихватило, думал Уточкин, глядишь, за суматохой, за пилюлями да фельдшерами он и забудет, зачем звал. Но не тут-то было.

- У тебя, я слышал, план по взяткам опять горит? - шеф, казалось, помягчел, голос стал звучать почти ласково, дурной знак, ой, дурной… - целых три сотни не хватает, а уже седьмое число, скоро сроки подойдут, в стране пенсии платить нечем, шахтеры вон опять бастуют, паскуды, третий раз уже за эту неделю. Давай, дружок, бери мой броник, группу поддержки бери, и в третий сектор. И смотри, чтобы сегодня все в ажуре было, понял?

- Василь Василич, миленький, ведь третий сектор, это ж не мой, это Вани Семина, да и брать-то там не с кого, бомжи одни да кидалы, а у них зима не сезон, денег нет и в поми…

- Ты тут не верещи, Уточкин, понял? Семин, бедолага, в Главк поехал, так что кроме тебя некому. Все, иди, дружок, иди. Водиле я уже позвонил, бойцы тоже готовы, тебя только ждут, давай.

2

Капрал встретил Сергея как всегда шумно:

- Ну что, Утка, поплыли говно голенищами хлебать? Куда сегодня-то?

- В третий сектор, куда-куда, раскудахтался, ядрено полено.

- Вот черт, в третий, мы же туда вчера только группу посылали, к лысому в гости и к китайцу.

Сколько не говори им, все одно и тоже. Ведь не китаец же, а вьетнамец. А им наплевать. Сергей вздохнул.

Спецназ. Ходят про них разные странные слухи, что мол, им систему связи прямо под череп вживляют, что перед выездом они принимают какую-то дрянь для пущей свирепости. Хотя куда уж больше.

Уточкин вспомнил, как два унтера у него на глазах оторвали парню руку. Легко и просто оторвали, как у плюшевого медвежонка лапу, один держал, а другой дернул, вот и все. Он вспомнил, что говорили еще, будто в спецназе и не люди вовсе, а какие-то гомункулусы, вроде их в инкубаторах выращивают или на заводе как автомобили собирают, из запчастей, а запчасти по моргам ищут. Сергей представил себе капрала с голым торсом, как у него вдоль туловища идет грубый шов, стянутый суровой ниткой, и в просвет между стежками видно, как в груди бьется и колышется что-то лиловое.

Да нет, ерунда все это. Сергей посмотрел на капрала. Бритая по уставу голова, внимательные и умные глаза. Нормальные ребята, просто работа у них тяжелая и для здоровья вредная. Вон в коридоре на стенде с начала месяца четыре новые фотографии. И двое уволены по инвалидности. Ладно, зато семьи теперь обеспечены. Хотя нет, женат-то только один.

Уточкин обернулся к капралу: - Ну что, поехали, или как?

- Давай, родной, мы вперед, а вы за нами.

Тяжелая амфибия с голубыми буквами на кабине взревела турбинами, мягко качнулась и встала на подушку.

Сергей захлопнул люк и хлопнул водителя по плечу. Тот кивнул, и бронетранспортер медленно двинулся вперед.

3

На улицах было, как всегда пустынно. Падал слабый снег, но его еще было слишком мало, чтобы скрыть груды мусора у домов. Несчастный гаишник на перекрестке за бронещитами, пара проституточек, молоденьких, лет по тринадцать, обтрепанных каких-то, в дырявых колготках, несколько машин, суетливо объезжающих ямы в асфальте.

Вот оно, везенье мое. Сейчас сутенера их протрясем, еще четырех нет, а он уже вывел девок, жлоб. Глядишь, и ехать никуда не придется…

Сергей взялся за микрофон.

Но тут под едущей впереди амфибией что-то полыхнуло. Повалил густой дым, показались языки пламени. Из горящей машины выскочил человек, другой, третий… Гаишник выпрыгнул из-за своих железяк и, пригибаясь, побежал к проему ближайшего дома, как-то неуклюже споткнулся, упал, пару раз дернулся и остался лежать. Бойцы уже рассыпались по улице и куда-то стреляли. Уточкин и не услышал даже, а почувствовал ногами и грудью мощный удар, в глазах потемнело, и через какое-то мгновение он увидел себя лежащим на мостовой, а мимо тянулись и перекрещивались в сизом небе нити трассирующих очередей.

Общая картина мира утратила связность, развалилась на разрозненные фрагменты.

…Молодой унтер что-то кричит бойцам, они грузно поднимаются, бегут и снова падают, и унтер снова кричит. Пахнет горелой пластмассой.

… Бегущий впереди солдат мгновенно останавливается, будто налетел на невидимую стену. На спине у него как бутоны раскрываются три пулевых разрыва. Крови нет.

…Капрал лежит возле развороченной амфибии, шлем его валяется рядом. Он бьет себя по левому уху и бормочет, связь, дайте связь, почему нет связи, центральная, нет связи, центральная, центральная, и снова бьет себя по уху. Его бритый череп треснул, и из бескровного разрыва торчат провода.

…Совсем рядом с Сергеем лежит рука в камуфляже. Она держит автомат, и пальцы нажимают на курок. Автомат стреляет длинной очередью, медленно поворачиваясь на асфальте. Крови нет.

…Он лежит на спине, и снег попадает ему прямо в открытые глаза. Это больно и холодно, но глаза закрывать нельзя, потому что небо меняет цвет и закручивается пестрым смерчем, и края воронки опускаются все ниже и ниже и вонзаются куда-то в живот.

… Прямо над ним висит женское лицо. Мама, говорит он. Мама, я не могу сегодня в школу идти, у меня очень болит живот. Мама, я не вру, правда, болит.

…Кто-то суетливо тащит его за ногу, он бьется головой о камни, трубы какие-то, ступени, и нестерпимо болит живот.

4

Маленький мальчик идет по узкой улице. Солнце палит нещадно, и, похоже, он заблудился в этом незнакомом городе. Где-то рядом шумит базар, пахнет пряностями и фруктами. Мальчик почти бежит, пытаясь разглядеть среди толпы папину спину, широкую и спокойную. Кругом люди, кто-то о чем-то его спрашивает. Папа ушел, говорит мальчик. Только что был здесь, а теперь ушел. Мама их ждет, наверное, уже волнуется, а папа ушел. Солдат с большим черным автоматом наклоняется к нему и, улыбаясь, что-то говорит на незнакомом языке. На голове у солдата смешная маленькая шапочка. Мальчик почти плачет. Я не знаю, где он сейчас. Солдат подносит ко рту радиостанцию. Ему отвечают. Мы тут гуляли, а потом он ушел. Нас мама ждет. Отведи меня к нему, пожалуйста, дядя, найди его. Солдат берет мальчика за руку и ведет к большим воротам. На воротах крест, из-за них виден пик колокольни. Он подводит мальчика к двум женщинам в черном и что-то говорит. Те кивают и ведут его дальше, в огромный полутемный зал, где под прохладными сводами стоит папа. Он спокойно улыбается, его руки протянуты навстречу мальчику, сейчас он поднимет его и прижмет к себе. И они снова будут вместе. И никогда не потеряются. И пойдут к маме. (Где это было, в каком городе?)

Внезапно начинает звонить колокол, он звучит сначала негромко, потом все сильнее и сильнее, и становится темно. А колокол звонит и звонит, и каждый новый удар его больно отдается в голове и почему-то в животе. Темно, звенит колокол, и среди звона едва слышны голоса.

- Хороший денек сегодня. Один клиент, да и тот с дыркой в животе. Что теперь с ним делать будем, Тось? Может, лысому оттащим, хоть немного денег срубим да поедим, а? Да хотя за него и дадут мало, тощий он, малохольный. Больше мороки будет, чем навара. Эй, мужчина, у тебя там в Ведомстве все такие дохлые, а? Господи, а кровищи! Откуда у тебя столько крови, вон солдатики-то лежат, все чистенькие, одно загляденье. Тоська, чего он молчит, поговорил бы.

- Томка, отвянь ты от него, ему сейчас разговаривать нельзя, сколько крови потерял, пусть сначала отойдет слегка.

- А и пусть, я с ним тут сидеть не собираюсь. Зачем ты вообще его притащила, на кой черт? Денег у него нет, одни купоны служебные, трахаться он сейчас не сможет, какая от него польза, ты мне скажи?

- Дура ты набитая, зачем трахаться, мы за него выкуп у Ведомства возьмем, помнишь, косая рассказывала, как ей денег отвалили? Можно будет месяц на работу не ходить, и Васька доволен, и нам хорошо. Глядишь, на курорт съездим, шмотья, опять же, купим, прикинемся.

- Ты что, угорела, какой выкуп, да он же сейчас кони бросит. Кто у тебя потом эту падаль выкупит? Нет, надо его к лысому тащить, пока еще жив, потом не примет.

- Я тебе щас потащу, коза, ты тут вообще не при чем, это я его волокла, и бинтовала тоже. Не хочешь выкуп брать, не бери, мне и одной много не будет.

Я вспомнил, как называется город. Иерусалим. Ему три тысячи лет, сказал папа. Иерусалим. Три тысячи лет. Папа, где ты, я опять потерялся, папа, я заблудился, заблудился…

5

- Ну что, оклемался, болезный, на вот, попей, хочешь небось. Тоська, смотри, крестник твой глаза открыл. Да иди ты сюда, непутевая. Вот она, можно сказать, твоя вторая мама. Она ж тебя с улицы-то прямо на себе притащила. И перевязала, бинтом вон из твоей аптечки. Ну просто пионерка-санитарка, право слово. Что, тяжко тебе, ну ничего, теперь уж все нормально, теперь отлежишься. А повезло тебе, парень, чуть выше бы, и кранты. Да, пошумели сегодня эти хулиганы, про них уж и радио передавало. Деструктивные силы, понимаешь, новая наглая вылазка, ну и дальше в том же духе. Ладно, не горюй, чего там. Полежишь тут у нас, отдохнешь, а когда твои из Ведомства денежки нам дадут, домой поедешь, к жене. У тебя есть жена, а, братан? Ты меня слышишь, жена у тебя есть? Ну хоть кивни, что ли. Ну вот, глаза опять закатил.

- Ну давай, хотя бы глоток, ты же нам живой нужен, а не мощи. Уж и из Ведомства звонили, про тебя спрашивали. Любят они тебя, скучают. Мы тебе зла не хотим. Как заплатят, мы тебя сами и отвезем поближе к правительственному кварталу. Чтоб тебя не подстрелили невзначай.

- Ну чего ты чернуху лепишь, на чем это мы его повезем, а? На чем, я тебя спрашиваю? Где твоя тачка, скажи мне? Обменял ее на дурь неделю назад, да сам все и сожрал, даже мне не оставил. Может нам у китайца лимузин заказать, а? Совсем охренел от порошков своих да марок. Да не тряси ты ложкой, зубы ему выбьешь.

- Ты, сука бледная, меня не зли. Я тебе не клиент, ко мне с уважением надо. Я ж тебя на помойке подобрал, когда ты очистки картофельные жрала. Забыла? Опять туда хочешь?

Идиоты, подумал Сергей. Какие идиоты. Как же, Ведомство им заплатит, разбежались. Они никогда не платят. Все это вранье. Они никогда не платят. Никогда.

6

Главное - продержаться. Главное создавать уверенность, что все идет хорошо. Не дать им начать сомневаться. Пусть думают, что Ведомство собирает деньги. На это надо время. Много времени. Буду ждать, пока пройдет боль. Потом уйду. Это просто. Девочки меня не остановят. Я мужчина, я сильнее. Надо только добраться до стока. Дальше в люк и по трубе к первому сектору. Часа два, и все. В первом уже не опасно. Там и полиция, и дети на улицах гуляют. Сергей представил себе, как на брусчатке перед Ведомством отодвигается чугунная крышка люка, и из нее появляется грязная нечесаная голова. Черт, снимут сразу. И разбираться не будут, кто и зачем. Да и люки-то небось заварены все… Ладно, дожить надо сначала. Надо дожить. А там посмотрим.

Боль почти не утихает.

Господи, как больно! Почему так больно, так не должно быть. Болит до рвоты, до обморока. И почему-то стало трудно дышать. Воздуха не хватает, воздуха мало. Эй, девка, открой окно, тут очень душно. Открой, окно, дура, ты что, не слышишь?

Тоська стояла у пустой амбразуры и смотрела на город. Падал серый снег. Свет едва пробивался через мутные облака. Из-за странного этого света снаружи все казалось каким-то нереальным. Полуразрушенные дома с дырами выбитых окон. Ржавые кузова брошенных автомобилей. Какие-то брошенные железобетонные плиты с торчащей арматурой. Перевернутые мусорные баки, еще более ржавые, чем машины. Труп собаки с ввалившимися боками. Странно, подумала Тоська, успела же она умереть до того, как ее съели.

Раненый за ее спиной зашевелился и начал что-то бормотать. Она обернулась. Похоже, он обращается к ней. Но слов не разобрать, одно бормотание. Черт, чего ему надо. Тоська подошла поближе и заглянула в его воспаленные слезящиеся глаза. Похоже, жар у парня, и серьезный. Да, жалко будет, если откинется, такие деньги пропадут. Жалко.

7

На безымянной улице, в заброшенном доме на груде грязных тряпок умирает человек. Он хрипит и задыхается. Его бьют судороги. Он еще борется, но исход уже определен. Начинается долгая, мучительная и невыносимая агония.

 А где-то далеко-далеко, на другой планете, в другом мире, в чужом времени маленький мальчик крепко держит папу за руку. Ему легко и спокойно. Он знает, что вся его долгая-долгая бесконечная жизнь будет светлой и радостной, и что никогда-никогда больше он не выпустит папину руку.

Они с папой идут по желтой дороге между холмами. Над ними глубокое синее небо, в котором заблудилось маленькое облако. Огромное остывающее солнце садится за почерневшие горы. Его последние прощальные лучи приятно греют лицо. Смерти нет. И страха тоже нет. Мальчик держит папину руку и смело шагает вперед. Спускается ночь, и он делает первые шаги в темноте.

Первые шаги в темноте…

Москва 1998

Контора

Он ходил в Контору каждый день на протяжении стольких лет. Приходил в свой кабинет, садился и включал Прибор. Работа была сложная, но интересная. Надо было внимательно следить за Прибором. Если на нем загоралась зеленая лампочка, надо было нажимать на красную кнопку. Если красная - на зеленую. И держать кнопку, пока лампочка не погаснет. Ошибаться было нельзя. Иначе вся работа Конторы будет поставлена под угрозу. И медлить с нажатием кнопок тоже было нельзя. Груз ответственности, сознание того, что от его работы зависит судьба целой Конторы, вначале сильно тяготили его. Он страшно боялся что-нибудь перепутать, и приходил домой совершенно усталым. Но шло время, и он постепенно привык. Работа удавалась ему все лучше и лучше. Через год он уже мог трудиться с закрытыми глазами. Лампочки вспыхивали у него в голове, и руки безошибочно находили нужные кнопки. Это было замечательно. Он совершенно сжился с Прибором, сросся с ним, стал с ним одним целым.

А потом что-то стало меняться. Сначала он никак не мог понять, что. Какое-то смутное чувство, нет, даже не чувство, а предчувствие стало его беспокоить. Что-то было не так. Смятение это ширилось, росло и постепенно превратилось в тяжелое ощущение надвигающейся беды.

Однажды утром он не смог достать до ручки двери. Он вставал на цыпочки, подпрыгивал, но никак не мог до нее дотянуться. Шло время, но его усилия не давали результатов. Наконец в отчаянном, каком-то почти олимпийском прыжке он схватил-таки ручку, и дверь открылась. Он вбежал в кабинет и с большим трудом вскарабкался на стул. Простая догадка обожгла его ледяным холодом. Он уменьшался.

Сначала он еще надеялся на что-то и начал внимательно следить за своими ощущениями. Вскоре сомнений не осталось. ОН УМЕНЬШАЛСЯ. С каждым днем он становился все меньше и меньше. Он попытался обсудить это с коллегами. Но они, казалось, ничего не замечали. Странно, думал он. Ведь это же просто очевидно.

Началось время маленьких хитростей. Он перестал закрывать дверь в кабинет, чтобы было легче войти. Он принес из дома маленькую скамеечку, так удобнее забираться на стул. Потом понадобилась табуретка. Потом стремянка. Когда и ее стало не хватать, он записался на прием к Шефу.

Вы не можете так просто уйти, сказал Шеф. Вы же наш лучший работник. Мы без вас как без рук, в буквальном смысле.

Он вышел из конторы и глубоко вдохнул. Воздух был пряный, с запахом моря и весны. Ветер дул ему в лицо, белые облака нежно касались шевелюры. Он повернулся в сторону огромного бордового солнца и двинулся в путь.

Из окна конторы ему вслед смотрел шеф. Он стоял на цыпочках на последней ступеньке высоченной раздвижной лестницы. По щеке его катилась слеза.

Москва 1999

Для чего нам Ханука?

Значит так... В античные времена много всякого сброда на наши земли хаживало, но одними из первых завоевателей, гостей непрошеных да незваных были греки. Они, как водится, только прибыли, первым делом побежали Храм разорять. Поставили там чучело зевса своего лупоглазого, нагадили по углам, как у всех культурных народов принято, выпили, закусили, и давай горшки бить... Типа что храм, что кабак, нам, афинским спартанцам, как есть монопенисуально и все равно.

А в горшках тех было священное масло для семисвечника. который в Храме должен неугасимо гореть...

Тут евреи возмутились такому варварству заморскому, собрались в отряды быстрого реагирования и накостыляли грекам по-уличному, промеж глаз, чтобы мало не было. И пошли Храм чистить. Ну а в Храме бардак везде, гетеры использованные валяются и прочий мусор цивилизации. Евреи погоревали слегка, и вымели всю грязь нафиг. И стали искать, чем бы семисвечник распалить...

А масло нашлось только в маленьком бочонке, не больше чем на один день, потому что все остальное гости перепачкали да перебили. Это в лампы алладинов необразованных можно какое угодно масло наливать, а в честный храмовый семисвечник масло восемь дней готовят...

И стали евреи горевать, что нету масла в достатке на это время, и не будет в Храме священного огня, а в еврейской душе благолепия.

Но тут, как всегда в еврейской жизни, чудо случилось. Масло, которое греки испоганить не успели, горело не день, а аж восемь. И за это время подрядчики уже нового бочек несколько подогнали. И горел в Храме огонь от того дня до следующего еврейского злосчастия...

Посему велено было это чудо отмечать ежегодным запаливанием огней в каждой еврейской обители, общим числом до девяти. Восемь в честь чуда самого, в течении восьми дней всему народу явленного, и еще одна как огонь душевный, огонь надежды и веры нашей. И чтобы горел он ярче, велено было пончики в масле делать и детей кормить, и блины им давать, и оладьи картофельные, в том же масле жареные. С того дня у евреев с диетами проблемы начались...

А чтобы дети еврейские не скучали в праздник от переедания высококалорийных продуктов, им волчки ханукальные раздают. Есть у тех волчков 4 грани, и на них буквы первые слов "нес гадоль hайя по" - большое чудо было здесь.

И уповаем, что еще будет...

Израиль 2001 

Оказывается...

...и вот через пятнадцать лет оказывается, что у нее есть часть жизни, о которой я ничего не знаю.

Представь, все эти годы мы были вместе. Ели один хлеб. Пели одни и те же песни. Читали одни и те же книги. Вернее не совсем так. Я читал то, что было ей интересно. Часто читал ей вслух. Почти все время. Она вообще не любит читать сама, но обожает слушать. Кажется, я плюнул на себя, жил ее миром, пытался угадывать ее желания еще до того, как она будет в состоянии осознать их сама. И кажется, у меня даже получалось.

Знаешь, в первые годы, когда радость узнавания другого человека особенно остра, я по ночам часто слушал, как она дышит во сне. Сопит себе, иногда ровно и спокойно, а иногда тревожно, порою даже всхлипывает. Мне всегда нравилось смотреть на нее, когда она спит. Во сне она всегда такая маленькая, хрупкая, беззащитная. Кажется, я единственный, кто может ее уберечь, защитить, спасти...

Но с годами все стало меняться, сначала медленно и незаметно, потом все быстрее и быстрее. Она научилась обходиться без меня. Я стал ей не нужен. Я перестал понимать ее. Она уже ничего мне не рассказывает. Только сейчас я понял, что оказывается, я не знаю о ней ничего. Я не знаю, о чем она думает, где она бывает, чем она занимается, с кем дружит. Вчера я долго вспоминал имена ее подруг, так ни одного и не вспомнил. Да и называла ли она их мне? Вряд ли. Я не знаю, где она пропадает вечерами, когда я сижу один в пустом доме, прислушиваюсь к шорохам на лестнице и жду, когда, когда же она придет.

Она появляется затемно, бросает мне вечно холодное: "привет, ты уже дома?", - и идет на кухню, где быстро ужинает и, наградив меня за невыносимое ожидание коротким ледяным поцелуем, отправляется спать. А ведь еще каких-то несколько лет назад она боялась выпустить мою руку. Куда делась эта трогательная зависимость, как произошло, что она исчезла, растворилась, испарилась, будто и не было ничего, будто мы просто соседи по квартире? Она стала чужой, независимой, отстраненной. Я даже не узнаю мелодий, которые она часто напевает себе под нос.

Я стал находить у нее чужие вещи. Сначала это были какие-то милые безделушки, потом появились шарфы и кофточки. Потом дошло дело до каких-то цепочек и колечек, которые я ей не дарил? На мои осторожные расспросы она как правило отвечает: - подруга дала поносить. Кто-то звонит ей целый день. Она подходит к телефону, бросает пару фраз, одевается и убегает. Куда? Зачем? Когда мне удается первым взять трубку, я слышу только молчание. Кто-то на том конце молчит и дышит. Мне кажется, что это мужское дыхание. Неужели у нее кто-то есть?

Я ловлю себя на том, что боюсь. Боюсь, что она вдруг в порыве откровенности начнет рассказывать мне обо всем? И я наконец узнаю, где она задерживается допоздна всю неделю, и почему от нее порою пахнет сигаретами и мужским одеколоном. Меня пугает этот нарочитый запах тайных удовольствий. Готов ли я узнать правду? Не станет ли это знание крахом моего мирка, в котором я тайно боготворю и обожаю ее? Мне страшно...

Боже, как оказывается тяжело быть отцом пятнадцатилетней дочери!

Израиль 2002

Сколько стоит вода в туалете

Автор ответственно заявляет, что все события, описанные ниже, вымышлены. Любое совпадение имен, характеров и обстоятельств чисто случайны.

Все, не могу больше молчать. Сознание собственной вины терзает меня постоянно. Я уже не могу спать, есть и пить шаббатное вино. Не могу себя заставить. Душа не принимает. И климат тут совершенно ни при чем. Я должен наконец признаться. Это сделал я. В том, что великий и могучий NASDAQ упал как Голиаф от камня, пущенного маленьким еврейским мальчиком по имени Давид, есть только моя вина. Это я превратил цветущую силиконовую долину живой американской мечты в трущобы, населенные нищими домовладельцами, которые от суровой нужды вынуждены продать свой последний феррари. В ночных кошмарах ко мне являются дети обездоленных миллиардеров-хайтекеров и требуют внести их очередной взнос за учебу в Принстоне. Их жены трясут у меня перед носом счетами из Тиффони, Булгари и Штерна и гремят золотыми цепями, которых вот-вот лишатся. Кто-то невидимый стенает за кадром голосом Буратино:

- Открой тайну, несчастный! Открой та-а-айну...

И эхо вторит его словам. Наверное это совесть. Поэтому я расскажу, как все это было. Я расскажу все. Слушайте.

Одним прекрасным утром я вдруг почувствовал страшный зуд. Чесалось где-то внутри, то ли в области печени, то ли возле души. Хотелось чего-то неопределенного, то ли музыки и цветов, то ли... Ну да вы сами знаете. Вдруг подумалось, что работаю-то я много, а получаю как всегда. И я решил поговорить с шефом.

- Извините, Соломон Зиновьевич, у вас найдется для меня полминуты?

Мой незабвенный босс был из той самой алии 70-х, о которой либо хорошо, либо ничего. Будучи уже в России большим, почти как товарищ Сталин, ученым, он сделал на исторической родине карьеру гораздо быстрее, чем на доисторической. Немыслимо тяжелая изнуряющая своими банкетами и симпозиумами работа в Академии наук СССР закалила его настолько, что он перестал бояться вообще. Его не смогли испугать ни приблудная иракская ракета, снесшая крышу его дома, пока он спал, ни банковский крах начала 90-х, ни внезапное прекращение государственного финансирования его темы. Я думаю, даже если бы вместо меня к нему в тот момент заглянул машиах, он бы просто молча указал ему на стул кивком головы. Как он сделал это для меня.

Я сел. Босс продолжал внимательно изучать экран своего компьютера. Казалось, все мыслимые чаяния человечества сейчас сосредоточены на этом экране. Я вдруг почувствовал свою ненужность и неуместность. Шеф молчал. Минуту, вторую, третью...

В армии я был снайпером. Я умею часами лежать под палящим солнцем среди камней, обливаясь потом, в пыли, выжидая, пока появится цель. Я умею надолго задерживать дыхание, удерживая мишень в прицеле. Отслужив, я десять лет занимаюсь стрелковым спортом. Я умею хладнокровно и плавно тянуть спусковой крючок винтовки, не вздрагивая от оглушительного грохота выстрелов соперников на соседних стендах. У меня четыре кубка. За годы работы в этой благословенной конторе я научился выслушивать полуторачасовые истеричные жалобы сотрудников на то, что клавиатура сломалась, после того, как на нее пролили кофе, и что самая важная в их жизни дискета с уникальными данными треснула, когда ее, застрявшую в щели CD-ROMа, тянули назад пассатижами. Но тогда моя выдержка меня покинула. Хотя скорее всего, она покинула меня еще у входа в начальственный кабинет. Думаю, она покидала меня каждый раз, когда меня сюда вызывали. И ждала за дверью, дрожа от страха, подлая предательница. Что-то пугало ее. То ли развешанные на стене немыслимые дипломы королевских обществ и заморских академий, напоминающие православный иконостас. То ли сам босс, похожий на античного героя: огромный, мускулистый, рыжебородый, едва умещающийся в американском ортопедическом кресле со ста тридцати семью электрическими регулировками. То ли эти его ужасные гири, лежавшие в кабинете на самом видном месте.

Представьте себе, гигантские черные лакированные гири. Не думаю, что кто-то, кроме босса когда-либо мог что-то с ними сделать. Как-то раз поздним вечером, дождавшись, когда босс покинул здание, мы с Алексом Балагановым пытались сдвинуть их с места. Мы пыхтели и потели, и стенали, но так и не смогли даже приподнять ни одну из них. Но я отвлекся.

Так вот, я не смог выдержать эту ужасную паузу и снова заговорил.

- Соломон Зиновьевич, я бы хотел поговорить о пе-пе-перспективах…

Я едва услышал свой голос. Он был похож на шум реликтового излучения Вселенной. На рокот прибоя на острове Пасха в сезон полного штиля. На хоровое пение рыжих тараканов в подвале многоквартирного дома. На групповой молебен монахов-молчальников. О-о, как бы я хотел, чтобы босс не расслышал то, что я сказал. Я и думал, что он не расслышит. Потому что он вообще мало что слышал. Та самая иракская ракета сделала его глухим, как глух тюремный ревизор к жалобам заключенных. Но нет, коварная судьба распорядилась иначе. То ли его супердорогой слуховой аппарат фирмы «Гершензон и сыновья» был настроен так, что выделял из общей звуковой картины именно частоты в диапазоне моего астматического свиста. То ли босс среди прочих грамот и наград имел диплом экстрасенса-телепата-отличника. Не знаю. И вряд ли теперь узнаю. Но именно на середине этого страшного слова «перспектива» босс неожиданно придвинулся ко мне почти вплотную. Он вообще обладал поразительной способностью к внезапным перемещениям в пространстве. Остается загадкой, как может он столь стремительно двигать все свои двести пятьдесят килограммов тренированных мускулов. Думаю, в этой его особенности есть что-то темное и страшное. Что-то от смертоносного искусства ниндзя или, тьфу-тьфу-тьфу, нечистой силы. Не может этого человек. По законам физики не может. Простые оценочные расчеты показывают, что импульс его при таком перемещении того же порядка, что у среднего размера сверхновой звезды в момент взрыва. Он придвинулся ко мне вплотную:

- Мишенька! Очень хорошо, что вы начали этот разговор, милейший…

Мне показалось, что сердце мое рухнуло с сияющих высот вниз и затрепетало где-то в области ахиллесовa сухожилия. И стукнулось об пол. Сухо, глухо, деревянно.

Лишь много позже, после долгих мучительных раздумий о происшедшем я понял, что это таки был не стук моего сердца. Это был удар судейского молотка перед вынесение приговора о разделе великой компьютерной империи. Тот самый удар, который с быстротой шахматной рокировки поменял местами в списке самых богатых людей планеты скромного и невзрачного американца с имиджем вечного студента-очкарика и напыщенного аравийского шейха. Прости Билл, я нечаянно…

А босс продолжал говорить. Неспешно и вкрадчиво пересказывал он мне мое личное дело, примерно с одиннадцатого месяца от появления на свет и до наших дней. Оказалось, он знает обо мне такое, чего не знают даже моя жена, семейный доктор, страховой агент и личный психоаналитик. Шаг за шагом перечислял он мне мои ошибки, просчеты и неудачи. Разорванные колготки в детском саду, с указанием их размеров, цветов и имени воспитательницы; ошибки в диктанте за третий класс с перечислением нарушенных правил правописания и пунктуации; количество прогулянных по причине знакомства с Дашенькой лекций и даже коварно съеденную мною сырую котлету во время несения срочной службы в разделочной мясного цеха армейской кухни.

Но катастрофы еще не было. В тот момент еще нет. Да, мудрые мелкие инвесторы, почуявшие неладное тем тонким органом восприятия, который англичане называют arse, a американцы ass, уже разбрасывали в панике желтые листочки заявок на продажу. Да, несколько японских банков уже разорилось, и одетые в белые кимоно банкиры начинали свои медитации перед положенным по такому случаю сеппукку. Да, мировые биржи уже лихорадило, и южнокорейская Daewoo переехала в Узбекистан. Но все еще можно было спасти. Ах, если бы я знал об этом, если бы я знал…

Но я не знал и не видел всей бездонной глубины разверзшейся передо мной адской пропасти. Я даже не глядел в нее. Вместо этого я собрал в кулак похожую на медузу на песке волю и попытался возразить. Я осмелился припомнить шефу восемь стендов размером со среднеамериканский семейный дом, собранных моими героическими усилиями в последнюю ночь перед отправкой их заказчику. Я рассказал ему про своих детей, которые, столкнувшись со мною дома начинают плакать и спрашивать: «Мама, кто этот дядя?!» Я рассказал ему, что чувствует человек, которому в три часа утра предлагают срочно прибыть на другой конец страны только из-за того, что коварно пробравшаяся в контору кошка в погоне за добычей задела сетевой выключатель.

Сердце билось у меня в груди и стучало, как пепел Клааса. Или это был шум лопающихся мыльными пузырями интернет-компаний?

Босс со свойственным ему добродушием и гуманизмом легко отмел все мои доводы. Попутно я узнал, что он в последний раз спал в прошлом году еще до праздников, и что не только не помнит, как выглядят его жена и дети, но даже вообще начал сомневаться, что женат.

Пол под ногами слегка качнулся от сейсмической волны, вызванной падением гонконгской биржи. Если верить газетам, эта волна трижды обошла земной шар, сбивая цены на электронные приборы и поднимая стоимость бигмаков.

Я робко предположил, что объема моих служебных обязанностей вполне хватит для семерых половозрелых мужчин и одной секретарши. В ответ я услышал, что на те деньги, которые я имею наглость получать, могли бы прожить восемнадцать этих самых мужчин с женами, любовницами и секретаршами для каждого. Я спросил, в какой именно стране, в Шри-Ланке, Кении или Зимбабве.

CNN в это время показывало экстренный выпуск про то, что на Уолл-стрите происходит массовое выбрасывание брокеров из окон, что создает сильные помехи уличному движению.

Босс медленно улыбнулся. Вы видели когда-нибудь улыбку сфинкса? Вы не видели улыбку сфинкса! Тогда вы не поймете, что я ощутил в тот момент. В голове моей промелькнуло, что вот он, конец. Но это был не конец и даже не пистолет, который я охотно приставил бы себе к голове и спустил курок.

- Мишенька, дорогой мой. Вы же знаете, как я вас уважаю. Я помню вашу супругу, у нее такая милая улыбка. Миша, вы же мне как родной. Вы же мне как сын, Мишенька...

Количество летящих брокеров в американском воздухе превысило все предыдущие рекорды, зарегистрированные синоптиками и экономистами. Оно превысило даже количество генералов в оном во времена Карибского кризиса. Но все еще можно было спасти, еще оставалась надежда.

- Но, Мишенька, поймите меня правильно. Вы уже забудьте эти свои московские привычки, Миша. Мы уже таки не в Москве. Мы не можем позволить себе такие колоссальные расходы. Тут же за все надо платить, Миша. Офис стоит денег, электричество стоит денег. Вы знаете, сколько стоит электричество? Печенье, которым вы все время хрустите на рабочем месте, Миша, это же очень дорогое печенье. Эта кола, которую вы все время хлебаете вместо того, чтобы решать поставленные перед вами задачи. И вы же еще угощаете ею Беллу, а у нее анемия, и ей надо три раза в день пить лекарства. Она пьет их и не работает, Миша! Я же плачу ее медицинскую страховку! Вы знаете, сколько стоит ее страховка? Три месяца назад мы с вами водили того немца пообедать, вы помните, Миша? Мы таки кушали в некошерном ресторане, вы знаете сколько там стоит еда? А вы же там пили пиво! Вы совершенно бесстыдным образом пили пиво, Миша! Зачем вы это делаете со мной? Почему вы меня так не любите? И потом, я давно хочу спросить. Зачем вы так часто дергаете за ручку унитаза? Гигиена – это хорошо, это просто замечательно, но всему же есть пределы. Миша, золотой вы мой! Вы же меня разоряете, Мишенька! Вы знаете, сколько стоит вода в туалете?

Ах, если б я знал тогда, чем все обернется. Я еще мог по примеру маленького голландца заткнуть это прохудившуюся плотину высоких технологий если не пальцем, то какой-либо другой частью своего тела. Это еще было в моих силах. И мы бы устояли, хотя завалы из брокеров уже достигли уровня третьего этажа. Мы еще могли...

И тут я совершил ту самую жуткую роковую фатально непоправимую ошибку. Я спросил:

- Сколько стоит вода в туалете?

Израиль 2001

© Valeri Loukine 2002 - 2014

http://varera.narod.ru

http://varera.livejournal.com

Дизайн обложки Дмитрия Горчева

Эту книгу лучше всего читать на iPad-е

Автор выражает признательность Марии Шикман, Науму Шику, Ольге Булгаковой и Изабелле Шнайдер за помощь в бета-тестировании электронной версии книги